Чтение онлайн

Мы распростились, а у меня все звучали его слова о том, что «мой стих трудом громаду лет прорвет и явится весомо, грубо, зримо». И помнится, как в то время трещали «юпитеры» и А.П. Довженко стоял в почетном карауле вместе с Асеевым. В это время внесли в зал от делегации рабочей молодежи венок и положили на гроб. Венок был сделан из железа, из шестеренок, и была при нем надпись на алой ленте: «Железному поэту – железный венок». Но мне не почудилось в этом что-то наивное, пролеткультовское. Нет, я подумал о том: не хотят люди его смерти. Хотят, чтобы он жил и гремел, как станок. И чтобы сносу ему не было.

Один предмет поглощал его в жизни всего целиком. О нем он думал беспрерывно. Он вспоминал о нем всегда, точно очнувшись, когда молчал на каком-нибудь собрании или грохотал на своих вечерах, острил или грустил. Этот предмет вряд ли можно назвать одним словом «политика». Это подобно расширяющейся Вселенной. За политикой следовала мысль о человеке; за человеком – мысль о человечестве; за человечеством – мысль о добре и красоте бытия. Но первое острие, которое направлял он на все: на стихотворение, на человека, на событие – это было политическое острие. С политической точки зрения Маяковский оценивал все.

И здесь никаких компромиссов. Никаких! Он более других сумел выразить это атомное пламя эпохи, эпохи перехода от одного общественного строя к другому. Ведь никогда в истории человечества такие огромные массы людей не были поглощены политикой, как в наше время. Древний Рим жил политикой. Ее средоточием был форум. Когда я смотрел на мраморные останки этого форума, погрузившиеся в углубление среди вековых наслоений нового города, мне на минуту почудилось, как загорелось бы все кругом, если бы здесь снова вспыхнул огонь страстей.

Маяковский вышел на форум мира. Форум Маяковского и с веками будет подниматься, и, как сказано у Гоголя, «...станет ясно во все концы света».

Он сказал однажды Асееву, а потом почти то же самое повторил в одном разговоре со мной, что «...готов начать писать ямбами, если партии это будет нужно». В другой раз он сказал такую фразу, что «...готов поставить свое перо в услужение! Заметьте, – добавил он, – в услужение рабочему классу».

И это говорил художник, который придавал огромное значение форме выражения. Он неистовствовал, гонял слова, изобретал новые. Он обращался с поэтической речью, как укротитель на арене. Не он ли говорил, что боится, чтобы поэзия не превратилась в плоскость раешника и ерунду частушки?

Но он отбрасывал в сторону все, когда слышал зов политики. Мне кажется, это у него было от великолепной злости ко всему, что может помешать строить коммунизм. Он, как мифологический циклоп, мог кидаться глыбами. И эту злость он мог обращать даже против чего-то слабого, мешавшего ему в самом себе («на горло собственной песне»).

В этом было что-то от протопопа Аввакума. Тот тоже был непримиримым до исступления. В избе сожгли, но от своего не отказался. Вы только подумайте, что Маяковский написал в стихотворении к Татьяне Яковлевой! Что даже «в дрожи тела близких мне красный цвет моих республик тоже должен пламенеть». Даже обнимая женщин, он думал о том, чтобы не забыться в главном, а главное – «красный цвет республики». Пожалуй, только Николай Островский мог так сказать, так чувствовать.

Удивительных людей рождала революция. Это не фанатизм. Это фантастическая воспламененность духа.

Безумно радостно за Россию, что она могла создавать таких людей, как купец Калашников у Лермонтова, Рахметов у Чернышевского, как, наконец, сам Лев Толстой, этот неодолимый Святогор мысли и слова, как Горький, умевший любить и ненавидеть, как Владимир Маяковский, совершивший Октябрьскую революцию в нашей поэзии.

Нельзя перестать ему удивляться. А ведь удивление – начало творческое, созидательное.

писатель и ВЛАСТЬ

Очерки-воспоминания

ОДНА ВСТРЕЧА У М. ГОРЬКОГО

Запись из Дневника

У дверей, во дворе дома А.М. Горького на Малой Никитской, подходивших писателей встречали Максим Пешков и Кошенков1. Это несколько настроило на необычное. Я был приглашен по телефону через редакцию «Истории фабрик и заводов». И затем лично Ерми-ловым2. Но не знал целей собрания. В прихожей у Кошенкова лежал список приглашенных, отпечатанный на машинке. К нему, чернилами и карандашом, было приписано еще 4 или 5 фамилий3.

Столовая была закрыта. В кабинете П.П. Крючкова4, в проходах, возле лестницы, в вестибюле я застал уже много народа. Совещание было назначено на 7 часов вечера, но я пришел позже, примерно на полчаса.

На диване в библиотеке Алексея Максимовича сидели и беседовали Вс. Иванов, Вал. Катаев, Л. Леонов. Они говорили и спорили о широко ныне известном коринском портрете Алексея Максимовича, изображенного во весь рост, в пальто, с палкой, на фоне Соррент-ских гор. Портрет висел тут же. Но громадное полотно терялось в небольшой и полуосвещенной комнате.

А.М. Горький еще не выходил. Было ожидание чего-то. На что звали, толком никто не знал. Да я и не спрашивал. Только Павленко шепнул мне:

– Повторение пройденного... – намекая на собрание у Горького коммунистов-писателей 19 октя6ря5, на котором были Сталин, Молотов, Ворошилов, Постышев. Но вот Горький выходит из своего кабинета, по очереди здороваясь с людьми в вестибюле. Покашливает, но выглядит крепко.

Смотрит и встречается довольно холодновато, чуть подтянуто. Впрочем, за этой подтянутостью и холодком чувствуется нервное

смущение и неловкость. Всюду страшно накурено. Горький идет к лестнице, где его задерживает Леонов. Расположение и даже любовь Горького к рапповцам бросается в глаза. Авербах у Горького – дома. Его нервный раскатистый смех звенит за три комнаты. Он ближайший друг Крючкова. Горький пестует рапповцев. Встречает их почти влюбленно, с улыбкой, как добрых друзей, подмигивая, зная все их игры и привычки.

Вот входит розовощекий Киршон. Горький поднимает ножку и подмигивает ему.

– Здравствуйте, Алексей Максимович.

– Здравствуйте, здравствуйте! Все вприпрыжку?..

Появляется в вестибюле запоздавший Кольцов.

Длится ожидание.

Приходит Кирпотин. Горький, присев на приступочке в вестибюле, беседует с Чумандриным6. Перед ними на корточках сидит Кольцов.

Я иду с Максимом Пешковым в библиотеку. Он рассказывает о пропаже у него фотографий. Он думает, что их украли. В частности, пропала и та, где он снимал отца со мной и с рабочими: Каюровым, Гордиенко, Ильиным. Впрочем, впоследствии эта фотография нашлась. Но вот Каюров и Ильин пропали. Они погибли в лагере.