Чтение онлайн

Максим, чей голос был весьма схож с баском Горького, рассказывает о жизни с отцом в Италии.

В это время мы замечаем, что мимо дверей, где устроена раздевалка, проходит группа людей. Я мельком вижу военные шинели Сталина, Ворошилова. В вестибюле, где устроена раздевалка, прибывших гостей встречает Горький. Раздевшись, Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов и Постышев проходят в рабочий кабинет Алексея Максимовича. Дверь туда закрывается.

9 часов вечера.

Волнение охватывает все группы писателей. П.П. Крючков открывает двери в столовую и говорит:

– Товарищи, пройдите, пожалуйста. Занимайте места.

Открываются двери в большую комнату с громадным окном. Мы усаживаемся, гремя стульями. Столы расставлены покоем и накрыты белыми скатертями. Но сейчас они пусты. Двери снова закрываются. Нас около 50 человек. Я оказываюсь с краю; справа от меня Бахметьев и Гладков, слева директор издательства «Советская литература» Цыпин.

Наконец двери открываются снова и входят все вместе:

Сталин, Горький, Молотов, Каганович, Ворошилов, Постышев. В дверях остаются стоять Петр Крючков и Максим Пешков.

Молчание, напряженность, ожидание.

Вошедшие усаживаются посередине стола на ближайшие к двери места. Писатели, занявшие было эти места, пересаживаются напротив и на край.

Столы белы. Лампы ярки. Воздух чист. Курить воспрещено. Тяжелые темно-зеленые драпри плотно прикрывают модернистское окно бывшего особняка Рябушинского. Мое внимание обратил на себя утомленный вид Молотова. В его лице – ни кровинки. Да и у всех на лицах печать усталости, ночной работы. Горький рядом выглядит отлично, не говоря уже о Леонове. Только Ворошилов, несмотря на свои серебряные виски, блещет здоровьем. Сталин в своем обычном полувоенном костюме. Он отодвигает стул и садится, наклонившись грудью и лицом к столу. Из-под кустистых бровей быстро и внимательно глазами проходит по рядам присутствующих.

Так началась эта встреча. Кажется, никто не записывал речей выступавших на этом собрании. Таково было желание Горького. Но я очень внимательно вглядывался и вслушивался во все, что происходило в этот вечер 26 октября 1932 года. Придя домой, я на следующий день все записал в дневнике.

– Ну, что ж, надо избрать кого-нибудь председателем? – говорит Горький, вставая. Он заметно волнуется. И как всегда в таких случаях, говорит себе в усы глуховатым баском, который от волнения кажется более окающим.

Голоса:

– Алексея Максимовича, Алексея Максимовича...

– Ну, ладно. Сегодня мы собрались, чтобы обсудить вопросы литературы. Скоро исполнится 15 лет советской власти. Октябрьская годовщина. Трудами рабочих и крестьян создано в нашей стране громадное количество дел. Меняется даже география. Да. Литераторы тоже написали немало книг. Есть из них и хорошие. Но много и плохих. Литература не справляется с тем, чтобы отобразить содеянное. Много тут было и от неумения управлять литературным делом. Была грубость, были грубые методы воспитания. Группа людей, больше всего повинных в этом, – я подразумеваю РАПП, – признала свою вину, свои ошибки. Теперь надо поговорить, чтобы как-то вместе создавать советскую литературу, литературу, достойную великого пятнадцатилетия.

Горький говорит медленно, перебирая листочки. Надевает и поправляет очки. Потом снимает их.

– Ну, кто желает теперь высказаться? – спрашивает Алексей Максимович.

Встает первый зам. председателя Оргкомитета И.М. Гронский. Он говорит о работе Оргкомитета, о новой материальной базе писателей и, наконец, заключает: «Мы решили предложить пленуму Оргкомитета 29 октября ввести в Оргкомитет товарища Субоцкого7 и еще трех товарищей, бывших рапповцев, а именно – тов. Авербаха, тов. Ермилова, тов. Макарьева». Сделав это предложение, Иван Михайлович садится. Все буднично. Встает Горький.

– Кто еще желает?

Говорит Авербах. Он говорит как всегда резким, отчетливым голосом. Гладкие, быстрые формулировки. Признание за РАПП ошибок, которые поправила партия, поправил ЦК. «Мы не учли поворота, совершившегося в среде литературной интеллигенции». Говорит довольно смело, не стесняясь по форме, по интонации. И скромно, ищуще – по существу.

Внимательный человек сразу бы заметил, что настроение тех, кто составляет писательский интерес собрания, – явно не в пользу рап-повцев и вообще руководителей литературы.

Сталин, во время речи Гронского, отпускает иронические замечания. Поправляет его. Сначала вполголоса, потом громче. Гронский ошибся, сказал, что пленум Оргкомитета собирается накануне Октябрьской революции.

– Годовщины. Годовщины Октябрьской революции, – поправляет Сталин.

Ворошилов перебивает Авербаха:

– Почему вы себя по-прежнему рапповцами называете?

Во время речи Авербаха Сталин молчит, скучающе опустив голову. Он ждет нового. Все это он уже слышал, и прозвучавшие слова его не интересуют. Напротив, Горький заботливо оглядывает своих питомцев – как ведут они себя на этой ответственной встрече.

– Ну, теперь желательно, чтобы высказались товарищи беспартийные, – говорит Горький после Авербаха.

– Дайте я скажу, Алексей Максимович, – говорит Сейфуллина своим громким и отчетливым голосом. – Я сижу как раз напротив вас, дайте я и скажу. Я, товарищи, в отчаянии оттого, что вы хотите снова ввести в состав Оргкомитета трех рапповцев. Я в отчаянии потому, что едва мы только успели вздохнуть, едва успели приняться за работу, как снова...

В комнате поднимается шум и движение.

– Кажется, вы, Алексей Максимович, ругали Оргкомитет. И сами говорили, что он работает плохо.. .

Горький, который сидит как раз напротив Сейфуллиной:

– Я действительно, товарищ Сейфуллина, говорил об Оргкомитете. Но я говорил, что не он плохо делает дело, а делает не то, занят не тем. Простите, я вас перебил.

– Ничего. Но при Оргкомитете мы наконец вздохнули и снова получили возможность писать. Ведь у нас некоторых писателей довели до того, что они слепнут. Вот Тынянов. Неплохой писатель. Хороший писатель. Его до того затравили, что он даже начал слепнуть.

Шум. Голоса: «Неправда». Вал. Катаев пытается встать.

– Сейфуллина, зачем же говорить неправду...

Сейфуллина продолжает говорить.

Сталин:

– Ничего, пусть говорит.

Сейфуллина:

– Мое время уже истекает...

Сталин:

– Мы попросим продлить. – Подымает руку.

Сейфуллина:

– Но если вы, товарищ Сталин, скажете – продлить, то они, конечно, продлят.

Все смеются.

– Введение рапповцев в Оргкомитет охладит всех писателей.