Чтение онлайн

Играла военная музыка. Был прислан военный караул. Моссовет взял похороны на свой счет. Очень часто сменялись люди у гроба. Помню, как Н. Асеев стоял вместе с М. Кольцовым и Ю. Олешей. Когда 16 апреля прилетели из Лондона Брики, стояли в почетном карауле О. Брик, Кирсанов, Кушнер, Агранов. Над Кушнером Маяковский иногда любил посмеяться, прибавляя букву «С» – Скуш-нер. А был он очень талантливый журналист. Пастернак оказался в почетном карауле вместе с Жаровым и Уткиным. Я стоял вместе с Сельвинским и Третьяковым. А в последней смене стояли люди, которые участвовали в гражданской панихиде, – Феликс Кон, А. Лежнев, К. Федин, В. Катанян, Ю. Либединский, А. Халатов, Л. Авербах, Л. Кассиль, Л. Сейфуллина. Прямо и строго стоял Фадеев в суконной рубашке, которая застегивалась на сорок пуговиц от горла до живота.

И все время у гроба сидели мать поэта и сестры Людмила и Ольга.

Весь двор был заполнен людьми. Потом двор освободили и сделали от ворот цепочку в два-три человека. Эта цепочка людей не прерывалась больше суток, пока был доступ к телу.

На балконе, среди колонн, часто показывался Семен Кирсанов. Он читал стихи своим громким, дикторским голосом, от которого могли дрожать стекла. А рядом почему-то стоял другой человек, поэт Павел Герман, тоже любивший быть на виду во время разных

церемоний. Из многих тысяч людей, которые были на похоронах Маяковского, мне запомнилась одна старушка в очереди, которая сказала:

– Батюшки ты мои, сколько ж лет ему было?

– Тридцать семь лет, бабушка.

– И деньги были? Как бы мне его вовремя пожалеть? Я бы ему при его-то деньгах такую жизнь устроила, что он никакой заботы бы не знал.

А музыка все играла. И люди шли, и вместе с ними все нарастало чувство непоправимости.

Когда Маяковский лежал в гробу, то очень выпирали носки его здоровенных ботинок, которые он привез откуда-то из-за границы и говорил мне, что им сносу не будет. На носках ботинок были подбиты металлические подковки. Мне все вспоминались слова Маяковского, что им сносу не будет. И что, вероятно, этот металл, расплавленный, смешается с прахом его тела. Кремация была назначена в половине седьмого вечера. Народищу было очень много. Ехали и шли всякими способами. Хотя пропуск, судя по отметке тиража, был выдан всего на 600 человек. У меня сохранился этот пропуск, и на нем написано: «Этот пропуск дает право участвовать 17 апреля 1930 года на гражданской панихиде в клубе писателей (ул. Воровского, 52) и присутствовать при кремации тела В.В. Маяковского». Подпись: «Комиссия по организации похорон».

В Союзе очень хорошо говорил Луначарский. Хорошо потому, что без всякого наигрыша, очень по-человечески. При жизни сколько народу над Луначарским подшучивало, в том числе и Маяковский. А. Луначарский был человеком громадного великодушия. И когда я думаю, какими будут люди при коммунизме, мне кажется, что в них что-то войдет не только от Ленина, но и от Луначарского и Маяковского.

Из крематория разошлись поздно. Стало уже темно. Шли вразброд. Я встретил Пастернака, и он мне сказал, что вот было много огня, а пепла осталось немного. Но я подумал, что огня осталось много, пепла, может быть, немного, а огня много. И сегодня мы видим, что он оказался жарче, объемней, сильней, нежели тот, что сжег его гроб, обитый красным сукном, и расплавил подковки на его ботинках. Огонь поэта... чем его измеришь?

Долго потом горстка пепла Маяковского в коричневой глиняной урне вроде горшочка стояла в самом крематории. Теперь она рядом

с Фадеевым на Новодевичьем кладбище. Но так получилось, что и пламя их слилось. И возле этого пламени сегодня тепло многим и многим людям.

Примерно через полгода, как ушел от нас Маяковский, по какому-то делу поднялся ко мне на восьмой этаж в Художественном проезде Осип Максимович Брик. Сейчас среди иных «маяковедов» в отношении О.М. Брика принята такая формула, что Маяковский во всем был хорош, а Брик плохой. Спрашивается, однако: почему Маяковский любил Брика, считался с ним? Потому что не во всем Брик был плох, так же как и Маяковский не во всем был хорош. Брик был прежде всего человеком умным. А это не всякому дано. А я, например, думаю, что многое из того, чему мы удивляемся у Маяковского, естественно, перешло к нему от Брика.

Была, правда, у Брика одна черта, чем-то отдаленно сближавшая его с Авербахом. Эту черту можно назвать так: ошибок у меня не ищите, дело пустое, всегда будет моя покрышка. О.М. Брик был несколько самоуверен. Эта черта довольно часто встречается у людей. Но зато умен был, и за это все ему прощалось.

Итак, зашел ко мне Брик, и речь сама собой зашла о самоубийстве Маяковского.

– Почему, – спросил я, – ну почему?

– А потому, – ответил Брик, – что он сам писал, что «поставит точку пули» в самом конце! Перечтите стихи, и вы убедитесь, как часто он говорит в своих стихах о своем неизбежном самоубийстве.

– Ладно, – ответил я. – Тут мы с вами не два литературоведа. Фет тоже писал о самоубийстве, а дожил почти до восьмидесяти лет. Горький даже пулю себе пустил, юношей, правда, а потом говорил о самоубийстве как о малодушии. Эти вы свои рассуждения оставьте. На эти темы любил говорить Альберт Эйнштейн.

Тогда еще не была написана статья Эйнштейна о самоубийстве его друга Пауля Эренфеста. Эренфест был женат на русской – Татьяне Алексеевне Афанасьевой, был ближайшим другом Эйнштейна. Часто бывал на русских конгрессах. Его хорошо знал академик Иоффе, написавший о нем в своих воспоминаниях о зарубежных ученых.

В 1933 году Эренфест поразил всех своим неожиданным самоубийством. Ему было едва 50 лет. Он был моложе Лафарга и дочери Маркса Лауры, которые объясняли свое самоубийство приближающейся старостью. Самоубийство физика-теоретика Пауля Эренфеста представлялось Эйнштейну, по мнению Б. Кузнецова, в некоторой

степени результатом конфликта между научными интересами поколений и еще в большей степени между вопросами, которые наука ставит перед ученым, и ответами, которые он может найти. Непосредственная причина самоубийства Эренфеста была чисто личной, но более глубокая причина состояла в трагической неудовлетворенности ученого.

В статье, написанной в 1934 году, вскоре после смерти Эренфе-ста, и посвященной памяти друга и характеристике ученого, Эйнштейн говорил, что выдающиеся люди часто уходят добровольно из жизни, не в силах противостоять ее ударам и внешним конфликтам. «Но отказаться от жизни под влиянием непереносимых внутренних коллизий – на это способны лишь редкие, исключительно благородные души, с экзальтацией ощущающие моральную ответственность. Жертвой трагического внутреннего конфликта был и мой друг Пауль Эренфест. Те, кто его хорошо знал, не сомневаются, что этот безупречный человек был жертвой конфликта совести, который в той или иной форме не щадит ни одного профессора, перевалившего за пятьдесят лет».

– Вы знаете, когда я вошел к Маяковскому в комнату в Лубянском проезде, я обратил внимание на то, что у него в комнате оказались два собрания сочинений Плеханова и Ленина. У Володи в комнате не было книг. То, что он читал, он брал у меня в библиотеке. А тут сразу два собрания сочинений. Вы их знаете, в желтых переплетах. Ну, подумал я тогда, видно, у Володи не просто было на душе, если он собрался подряд читать два собрания сочинений.

– Одиноко?

– Пожалуй, что и так. Одиноко. – У Толстого в «Анне Карениной» очень здорово определена совокупность причин, из-за которых человек совершает трагический поступок. Разумеется, это чепуха, как пишут белогвардейские газеты, что Володя был не в ладах с правительством. Толстой очень точно сравнивал в «Анне Карениной» мысль о самоубийстве с адской машиной, которая заводится внутри человека. Она живет, она тикает внутри, и никто не может предположить, когда она сработает. Какую же адскую машину носил в себе Маяковский? Прежде всего глубокую нервную усталость. Он редко оставался один, всегда был среди людей, много путешествовал. Такая жизнь изматывала его нервы. Во-вторых, в те дни он болел гриппом. Он порвал со всеми своими друзьями, писателями и поэтами. Он чувствовал себя очень одиноким, и, наконец, он подумал, что его

поэтические и литературные способности иссякли. Взятая отдельно, каждая из причин не может являться поводом для самоубийства. Но все эти причины, взятые вместе, а к ним можно прибавить и другие, менее значительные, могут привести к трагедии. Если бы он в течение еще трех дней выдержал одиночество, творческую неудовлетворенность, болезнь – настроение переменилось бы.

Сообщение о происшедшей трагедии глубоко поразило меня. До тех пор я думал, что Маяковский сделан из железобетона. У него была атлетическая фигура и громовой голос. Его внешность гиганта обманула нас всех.