Чтение онлайн

– Тогда давай зайчику сделаем контур, чтобы он выделялся на снегу.

– Извините, я не мешаю?

В дверях кабинета стоял Даниил Алексеевич, папа Димы. Стоял напряженный, как барс перед прыжком.

– Что вы, конечно, нет… ох, мы засиделись, да? – Настя посмотрела на опять [14] вставшие часы, ерундой висящие на стене, пластиковым ободком – ободок унитаза и то полезней. – Это я виновата, извините, пожалуйста, не посмотрела на время.

– Ничего страшного. – Отец Димы разрезал словесное полотно на короткие раздраженные фразы. – Дима, собирайся. Поехали.

Дима сначала испугался – да и Настя, надо сказать, тоже, – а затем погрустнел, оторвавшись от рисунка с несостоявшимися, не родившимися животными посреди ночного зимнего леса, гуашевый выкидыш.

Дима взял рюкзак, попрощался и пошел за отцом. Тот прощаться не стал и уже чеканил шаги каблуками своих наверняка идеально лакированных туфель.

Настя посмотрела на рисунок. Торопиться было некуда: Крис осталась на ночь у подружки (да и слава богу, не всё ж в одной комнате с ней спать [во второй спала мать]), матери было плевать, во сколько Настя придет, она была еще та полуночница. Свадьба тогда еще даже не виднелась. Взяла кисть, обмакнула в нефтяную гуашевую вязь и – как могла – нарисовала контуры двух зайцев. Вдвоем им будет теплее. Подула на рисунок – красота. Завтра покажет Диме, порадует.

Спускаются на лестнице. Дима вжимает голову. Жаль, что нет панциря, как у черепашек. В нем можно было бы там прятаться и иногда вылезать, если всё спокойно. Дима идет за отцом. Папа идет перед ним.

– Я сколько раз говорил. Выходить вовремя и держать телефон при себе. Где телефон, а?

– Прости, – бормочет Дима. Он пытается сжаться в маленький невидимый комок. И чтобы ветер понес и нельзя было догнать.

– Куда ты его дел, опять засунул в рюкзак?

В маленькую точку карандашиком. И чтобы можно было стереть резинкой.

– Уже времени сколько. …Ладно, не переживай. В следующий раз просто положи телефон в карман.

Дима боится злого папы. Потому что папа… Он так смотрит и говорит. И маму тоже вообще-то, да. Но она почти всегда из-за чего-то злая. Так что он привык. А вот папа…

Они проходят по темной лестнице, так что это и не лестница почти. Если не видно ее, то какая эта лестница. Так, ничего. И еще тихие вечерние коридоры. Вечером они тут всегда такие тихие. Вечерние. Слышны только папины ноги. Клок-клок-клок. Дима за папой выходит на улицу.

За ними скрипит дверь. Прощается. Дима машет ей и школе. Второй класс был лучше первого, интереснее. Даже в школе ничего еще.

– Садись.

И Дима открывает дверь. Забирается на привычное заднее сиденье. И едет домой. Каждый вечер Дима уезжает туда, куда не хочет. А куда хочет, не уезжает. Да он никуда и не хочет. Вот.

Приборная панель Даниного «Кадиллака» горела яркими огоньками, стрелка на спидометре рассекала круг и стремилась вправо. Даню радовал запах нового автомобиля, но он хотел поскорее вернуться домой после рабочего дня, равнодушно смотрел на улетающие столбы, деревья, изгороди, стоящих у дорог попрошаек с протянутыми руками и проституток в легких накидках и коротких юбках. Почему их не запретят, подумал Даня, как всегда думал, видя проституток на обочинах. Не запретят по-нормальному, так чтобы навсегда. Дима сидел сзади.

– Анастасия Александровна вернулась, – сказал он, то ли отцу, то ли просто в воздух.

– Кто?

– Анастасия Александровна.

…

– Мм?

– Она раньше работала. Вы с ней говорили. Тогда.

Анастасия Александровна. Это та, которая?..

– Это та, которая тебя тестила, что ли? Тестировала. В младших классах.

– Да.

Только ее не хватало. Даня вспомнил, да. Сосная была, конечно, можно было позаглядываться. Но стерва жуткая. Однажды она позвонила ему и попросила зайти в школу, когда будет забирать Диму. В тот вечер он приехал за Димой с Аней, и они поднялись оба.

– Понимаете, в этом возрасте они же очень чуткие, им нужна забота и поддержка, – талдычила она тогда. – А выходит так, что он один. И если бы вы…

– Вы что, думаете, я не знаю, как воспитывать своих детей?! – Аня превратилась в банши, кричала на Анастасию Александровну и долго не могла успокоиться, даже когда они уже ехали домой. Никто не любит, когда их тыкают в собственное говно.

А у некоторых людей не хватает такта жить со своим говном, вот и доебываются до чужого.

Это повторилось еще пару раз. В таких ситуациях Дима был за дверью – всё самое важное в жизни происходит за дверью, – прислушиваясь и волнуясь, будто ругают его. Позже съеживался на заднем сиденье отцовской машины, стремясь уменьшиться до незаметной родинки на спине, до тихой крошки, которую смахни, и всё.

Но не получалось, он всегда оставался таким же.

Таким же и жил.

Потом Анастасия Александровна сдалась и больше родителей звонками не беспокоила. А в школу родители заходили редко: не было нужды. К пяти часам вечера Дима на первом этаже высматривал из пыльного, загрубевшего от грязи и времени окна с молниями трещин и облаками разводов знакомую машину и, когда видел ее, выходил. В эту минуту и так бессобытийная жизнь его останавливалась, замирала с первым его шагом за дверь школы. И до следующего утра, до восьми с половиной часов, он существовал в оледенелом бесцветном потоке ожидания – когда вернется в школу и там увидит Анастасию Александровну.

– И что она, говорила что-нибудь? Передавала? – спросил Даня.

Ему стало почему-то боязно из-за возвращения старого, казалось бы, похороненного в зыбучих песках, утопленного в болоте памяти недруга. По правде говоря, он напоминал себе, что они с женой делают всё для Димы. Кормят, одевают, отвозят до школы и обратно, иногда помогают с рисунками или, там, обустраивают комнату. Иногда берут в кино или магазины, если семейные походы или еще что. Да, для Юли с Лешей они делают больше, но ведь те и не слабоумные, они больше понимают и могут. Если свозить их за границу, они хоть поймут и запомнят, что видели. А он?..

У них давно не было большой родительской любви к Диме. Он стал в каком-то смысле обузой, придатком. Возможно, это было неправильно, но что они могли сделать? Сердцу не прикажешь – и прочие великие мудрости. Да и опять же – какая разница, если он всё равно слабоумный?

– Нет. Мы с ней не говорили. Почти, – ответил отцу Дима.

Крис лежала на кровати, тыкала в телефон. В окно стучался ветровыми кулаками февраль, подбрасывая охапками снег.

Максим. Зачем он добавился? В одной школе учимся, ответили Кристине, ясно же. Она только успевала удалять назойливых малолеток из классов помладше. Сначала подтверждаешь заявку (в одной школе учимся, я тебя видел[а] сегодня на перемене – мм, класс), чтобы не показаться грубой, выжидаешь пару недель и удаляешь, как бы незаметно и недемонстративно.

– Как дела?