Чтение онлайн

Трудоустройство: птицефабрике требуются потрошители. Объявления. Криминальная хроника: криминальных событий в городе нет. Какие-то статьи на целый подвал, заглядывать в которые мне было скучно.

Письма читателей. По поводу крыс, которых во множестве развела птицефабрика, и которым тесно в пределах курятника и они постепенно переселяются в город, пугая детей. Уже плотно заняли северные коммуникации.

На первой странице в четверть листа красовался фотопортрет какого-то мужчины. Черты лица не были мне знакомы. Подпись внизу гласила... Что было написано, я не успел разобрать. Строки помутнели, поплыли, расползлись. Буквы съежились. Почувствовав томление, я уснул. Но портрет, странное дело, все еще стоял перед глазами, однако не оставался статичным, черты его высохли, сморщились, щеки обросли бородой. Он подмигивал виевым веком. Что за чудо эта газета, подумал я. Не иначе, черт у них в учредителях. Однако теперь черты обрели с кем-то схожесть. Кто бы это мог быть? Я тутошний дудошник, сказал мне мой дед, на нем вдруг оказалась красная шапка, и тут я понял, что вновь лежу на тропе, ворот мне теребит давешний пес, а в воздухе порхают звуки флейты, то взмывая вверх, то опадая вновь, на самое дно оркестровой ямы. Оркестра не было, впрочем, но я слышал сквозь флейту, сквозь сон, как в дверь торкались похмельные алкаши - на звуки флейты, на халяву нахалы-нахлебники - стучали в ставни, но я не мог встать, чтобы взглянуть на них в щель, не лишив себя безмятежности, с которой расстаться не было ни охоты, ни сил. Вновь, как недавно утром, пришло в голову сравнение с лоном, но теперь это было лоно сна.
– Это я в четверть силы сыграл, сказал дед мой Никита, носивший прозвище Никуда, которого я никогда не видел живым, да и во сне никогда не видел, была желто-коричневая фотография, да и та делась. Я очнулся, все еще держа в руке газетный лист с портретом, под которым теперь было написано: заслуженный железнодорожный работник, машинист пассажирского поезда, ФИО.

Вновь жалобы горожан. Теперь по поводу бездомных собак, оккупировавших окраины. Невозможно выйти из города, совершить пикник. Сорок шесть укушений за прошедшие уикенды. Не выпускают на лед реки, набрасываются на лыжников. Нападают на скот и портят сельхозинвентарь. Скоро жители пойдут за подснежниками - как быть?

Собак в городе и раньше было достаточно. Но не было столько крыс.

У каждого свои способы быть довольным или недовольным собой.

Я однажды, а точнее, совсем недавно понял, что в жизни надо выбирать что-то главное. То, к чему предназначен, что послужило бы оправданием твоему существованию. Что дает цель - за пределами этой жизни. К чему следует отнестись серьезно. Все прочее - социальное положение, деньги, мнения - общепринятые и общепонятные, брак, круг - интересов и удовольствий, радиус которого равен руке - вытянуть, чтобы хапнуть - лишь сопутствующий эпифеномен, как привык характеризовать один мой знакомый толстяк всяческие побочные случаи. Но это именно то, что роднит меня с человечеством, объединяет с общественностью, соотносит с социумом, определяет по принадлежности. Характеризует мое я, как часть этого мира. Но не определяет индивидуальности, не выделяет из. И не делает меня человеком.

Часть человека принадлежит роду, часть - космосу, куда мысленно вознесясь, ощущаю себя ничтожным. И поэтому я высоты боюсь. Но не той, что под, а что над.

Я, наверное, выполнил общественный договор с человечеством. Или разорвал? Не в этом суть. Суть в том, что со вторым, с космосом у меня проблемы. Не открыл я в себе эту часть, застряв между прошлым и прочим, - тем, что только готовится произойти, чему названия пока нет. И поэтому я зачастую не тот, за кого себя выдаю. И посему моя жизнь - непрерывная конспирация и подвиг разведчика.

Поделиться этой проблемой не с кем. Ответят смехом, в лучшем случае - словами участья. Постараются не понять, с высот моей гордыни совлечь и высечь. Изложить на бумаге - отдать на волю ветров. Войти таким образом во вселенную, архив нашей памяти, где, вероятно, память о будущем, пока что не бывшем, еще свежа. Добраться до матрицы, где хранится слепок моей души.

Благодарю за внимание. Может, на сей раз кто-то поймет и ответит молчанием.

День все более склонялся к вечеру. По крайней мере, время за газетами, за дремотой убил.

В подвале что-то грохнуло об пол, донеслись, приглушенные перекрытием, возбужденные голоса, словно кто-то пытался затеять скандал или что-то делить. Но тут же все смолкло, буяна уняли. Я потянулся и перевернулся на бок, вместе с позой тему сменив.

Странно, что эти подпольщики возникли из ниоткуда так вовремя. Вчера или позавчера, то есть как нельзя более кстати. Вновь накатили предчувствия, вновь стала просматриваться интимная связь между этими событиями: казна, псевдосмерть, эти. Надо было расспросить с пристрастием, где он их подобрал. Сами набрели на Антона? Тогда это еще подозрительней. Доходяги и оборванцы, словно вернулись из геологической глубинки, не успев переменить одежды и набрать вес. Ищут руду? Или полевую кассу? Слухами о халяве Россия полнится. Может, взяли племянника в оборот? Что-то он относительно их уклончив. Не отвечает по существу. Завтра проверить у них бумаги.

Я еще дважды смеживал вежды, и так и не понял про день - сам он прошел, или был прожит?

Стемнело. Отужинал ветчиной. Куры, помнится, имели приторный привкус, и употреблять их повторно я не стал.

В одиннадцатом часу зазвонил телефон. Антон, как договаривались. Я сообразил, что телефонную проверку могут устроить и налетчики. И насторожатся, если номер занят.
– Давай так, сказал он, я все равно буду звонить, но трубку ты не снимай. Длинные гудки - я пойму: все в порядке. Короткие - гости. Так что, услышав их приближение, трубку сними. А может мне лучше подъехать и затаиться поблизости?
– Не надо. За домом наверняка следят, вновь я входил в роль.
– Это невозможно, сказал он, без того, чтобы не обратить на себя внимание. На нашей улице все друг друга знают.
– А может тот, кто это затеял, всю вашу улицу заселил своими людьми? Соседей завербовал? А может, соседи все и затеяли?
– Ладно, сказал он. В случае чего, я за двадцать минут доберусь. Здесь УАЗ постоянно дежурит. Двадцать - продержишься?
– Да, сказал я. Он отключился.

Оставалось теперь только ждать, пялясь в те окна, что не были забраны ставнями. Хотя вряд ли войдут с той стороны - окна выходили на усадьбы соседей. Мне виден был свет в их домах, фонари на соседней улице. Месяц глядел мусульманином. Метался маятник. Радио транслировало нечто классическое, навевающее, как если бы кто-то умер в Москве. Эти внизу - словно бы тоже умерли. Я прикрутил радио.

Нагрянут, вероятней всего, за час-другой до рассвета. Когда у спящего в поисках подходящего сновиденья, начинают метаться зрачки. Когда спящему ни до налетчиков, ни до прочих вторжений извне дела нет. Сообразив таким образом, я позволил себе расслабиться. Сел за стол. Оперся о локоть. Закрыл глаза.

Комфортабельная засада. Ночь, борясь с дремотой, взбадривала себя отдаленным лаем собак. Пребывая между сном и бдительностью, я клюнул пару раз носом, едва не разбив его о поверхность стола. Я спохватился, но успел услышать, как взвилась флейта, сорвавшись на визг. Однако ты никудышный дудошник, подумал я.
– Это я вполсилы дудел, сказал дед. Телефон вновь разразился трелью. Проверка. Чья? Антона или налетчиков? Телефон замолкал и трезвонил вновь. Я не подходил.

Началось, как я и предполагал, перед самым рассветом. Я к тому времени расстался с полдневной беспечностью и, руководствуясь полночными мерками, их ожидал. Скрипнуло крыльцо. Дернулась дверь. Послышался металлический звук, краткий, словно тире: это замок, тронутый ключом, щелкнул.

Я ступил в зал, снял телефонную трубку и накрыл подушкой. Вернулся на исходную позицию - за косяк своей спаленки - прямо напротив входной двери.

За моей спиной было окно. Войдя с фонарем, он может увидеть в стекле мое отражение. Я торопливо прикрыл его шторой и встал за косяк, взведя пистолет.

Дважды скрипнула первая дверь: открывшись и закрывшись. Я представил, как он крадется в сенях вдоль стены, нащупывая в темноте вторую. А может, уже и фонарик зажег.

Так и есть. Он медленно открыл дверь, и луч света ударил в оконную штору. Я затаил дыхание. Свойственное мне спокойствие вернулось ко мне.

Он ступил через порог, скрипнула половица, луч фонаря обшарил кухню, затем метнулся влево, в зал. Расположение комнат как будто ему знакомо. Значит, знакомый гость, значит, бывал.

Невысок, судя по силуэту. Но и щуплым не выглядит. Налетчик вошел в зал. Я дал ему время, чтобы освоиться с обстановкой. Нервы свои унять. А то кинется с испугу с ножом, с пистолетом или что он там припас именно для моего случая.

По перемещению света и теней я догадался, что фонарь гуляет по стенам. Наконец улеглась пляска теней, послышался треск. Он положил, догадался я, фонарик на стол и в статическом свете луча что-то взламывает. Треснуло, скрипнуло, засвербело. Самое время, решил я, пока он романтически увлечен рассматриванием содержимого.

По нескрипучей половице я прокрался через кухню и заглянул в зал. Злоумышленник стоял ко мне спиной, а обе его руки были погружены в недра шкафа, куда и был направлен луч фонаря. Медлить не следовало. Чуткими уголовными нервами он в любую секунду может почувствовать мое присутствие.

– Стоять!
– заорал я, выпрыгивая на середину комнаты. Какое слово орать, не имело значения. Главное - громко и грозно. Он все равно в первые секунды не способен вникнуть в его смысл. Он вздрогнул так, что чуть не уронил на себя шкаф.