Чтение онлайн

Пока я прятал в земле трупы и собирал трофеи, пожарный с Маринкой уединились в бараке и были там до тех пор, пока не догорел бывший хозблок. Кстати, теперь, когда строение возле КПП обратилось в угли, сходство с территорией курятника Кесаря стало еще разительней.

Наступила вторая половина дня. Пора уже было куда-то двигаться.

– По железке...
– предложил пожарный, - дрезину сообразим...

– Вряд ли стоит искать в той стороне, где уже есть железные дороги, - сказал я.
– Клады дольше всего лежат там, где не ступала нога.

Он с серьезным видом выслушал это соображение, кивнул, однако я заметил, что сам он сосредоточен на чем-то другом. Он шевелил ноздрями, как будто весь ушел в обоняние.

– Чуешь... Марин...

Марина, по всей видимости, тоже что-то учуяла, причем раньше, чем он, ибо носом уже не водила, а глядела в ту сторону, откуда повеивал ветерок. Я даже подумал, что это был запах золота.

– Сосновые сучья... Иглы... Березовый ствол...
– пробормотал пожарный.

– С примесью свежего курослепа и зверобоя, - сказала Маринка.
– Прямо на дерне костер развели.

– Что там?
– полюбопытствовал я.

– Древесный ? 14, - сказала Марина, как будто произнесла: Шанель ? 5.
– С примесью 26-го. Конфетные бумажки. Фольга. Костер кто-то жжет.

Я в очередной раз поразился способности этих двоих улавливать и различать запахи.

– Умница, - сказал Семисотов.
– Дай я тебя... поцелую...

– И все?

– Все будет потом...

– Да это от пожарища гарью несет, - сказал я.
– От сожженного автомобиля и выгоревшей вокруг травы.

Сам я этот запах, ставший фоновым, почти не ощущал.

– Нет, - кратко возразил майор.
– Пойду я... проверю...

– Ребятня, наверное, - сказала Маринка.

– Тем более... Запрещены в это время в лесу... Сам распоряжение готовил.... Я сейчас...

Он ушел - не туда, откуда мы приехали, а в прямо противоположную сторону.

Я еще раз обошел место побоища, по старой ментовской привычке ища следы, но не затем, чтобы приобщить их к делу, а чтобы их ликвидировать. Поднял гильзы, откуда вели стрельбу - я сам и мои подельники. Собрал весь пластик - бутылки, упаковки, стаканчики - где могли б сохраниться отпечатки. Я так увлекся привычным занятием, что совершенно забыл про Маринку. Она, подойдя незаметно, тронула меня за рукав.

– Что-то он долго... Товарищ подполковник, не пора ли нам с вами проведать его. А то я трушу одна.

– Насколько долго?
– спросил я, ибо чувство времени мне отказало.

– Минут сорок уже.

Она шла впереди, руководствуясь обонянием, я за ней. Ветер, подававший в нашу сторону волны воздуха, дунул резче, и я тоже на мгновение ощутил запах дыма. А потом донеслись и голоса - все больше альты, дисканты, но не ангельские отнюдь, ибо альты грубо поругивались. Звонкий детский мат перебил голос более взрослого существа:

– Нельзя так ругаться, дети.

Голос был не особо строг - возможно, и сам не был вполне убежден, что нельзя. И принадлежал, скорее всего, женщине. Вероятнее всего, молодой.

Под ногами у нас стали путаться псы, но почему-то не лаяли, виляли, дружелюбно себя вели, а к Маринке ластились. Она шикнула, и они прекратили приветственный скулеж. За деревьями были кусты, а за кустами - поляна, на поляне - костер, вокруг которого прыгали дети - человек около тридцати - резвясь вдали от постылых родителей. А может, изучали ботанику - на лоне природы, но фоне ее красот.

Действие разворачивалось словно бы в двух параллельных пространствах - планах, пьесах, мирах - как если бы актеры одного театра в разных углах разные драмы разыгрывали. Одного автора, но различной жанровой принадлежности, а может и пьесу одну, но с неявной связью меж эпизодами, как идиллия в Южной Баварии и набросок Балканских войн.

В центре первого эпизода, располагаясь правее, ковыряла сучком костер молодая училка - в синей маечке и грязных шортах. В качестве пастушки она опекала группу ребят вешнего возраста - лет от 7-и до 15-и, преподавая, вероятно, ботанику, а на голове ее был венок из каких-то трав, в который были вплетены одуванчики. Девочка лет семи, тож с одуванчиками, сидела на ближайшем дереве и смотрела вниз.

– Смотрите, это Agaricus campester, дети, - сказала Ботаника, держа за ножку и вертя перед носом какой-то гриб.
– Говоря по-русски, простой шампиньон. Это шляпка, это ножка, ободок, это влагалище. Нечего, Соловьева, хихикать, это совсем не то. Машенька, ты к обеду спустишься?

Она бросила гриб в котелок, из которого брызнуло. Девочка на дереве молча покачала головой.

– Бледная поганка, - повела носом Маринка.
– Amanita phalloides. Ах, чем нынче кормят детей.

Возле училки лежала еще кучка подобных грибов, чистосердечно принятых ею за шампиньоны. Хотя и отсюда было видно, что это поганки, бледные до голубизны. Удивительно, где она могла собрать такой урожай. Эти поганки в мае у нас не растут.

Костер почти не дымил, но поплевывал искрами. Несколько подростков, стоя над ним, в свою очередь плевали в огонь. Над костром висела кастрюлька с варевом, да жарился перепел на вертеле.

Сначала мне показалось, что это действие не пересекалось со вторым, центром которого был Семисотов, только изредка училка покрикивала: дети, нельзя в человека палками тыкать, дети, развяжите, пусть он убежит - ибо майор был привязан к дереву, висок его был рассечен, хаки изорвано, а во рту торчал кляп. Словно контраста или стереоскопичности ради, добросовестный постановщик идиллическую картинку решил уравновесить более суровым действом, сочетать ученье с мученьем одной наглядной метафорой.

Таким образом, эпизоды были и единством действия связаны, а не только времени, одному сюжету принадлежа. К тому же дети - девочки в разноцветных платьицах, мальчики-команчи с перьями на головах - группами, парами и поодиночке перебегали от одной группы к другой. Да и училка, окрикивая и одергивая, бросала на майора взгляды исподтишка, испытывая естественный пастушеский интерес ко всему военному, хотя гимнастерка майора была вымазана зеленым и желтым, звездочки с обоих погон откручены, гренада об одном огне вырвана с мясом. Дети, прекратите, а то встану сейчас и отшлепаю, однако, вопреки заявленным намерениям с места не двигалась, хотя зад ее мне показался не так тяжел, чтоб от пенька его оторвать.

Один из мучителей, с бутафорскими рожками, все пытался боднуть майора в живот, испытывая сатанинский восторг, если тот извивался и корчился. Другой, с перьями, визжа и рыча, высоко подпрыгивал, угрожая живым ежом. Мальчик помельче спускался с дерева вниз, норовя ступить на голову пленного. Еще один, встав на четвереньки, лаял на него. Этого, как мне показалось, Семисотов опасался пуще всего. Осыпанный бранью мальчика-пса, он дрожал и отворачивался. Девочка лет пяти собирала сухие веточки и складывала под ним.