Чтение онлайн

И вот теперь, когда мы все дальше втягивались в ночь, мимо пригородных районов и дачных кооперативов и по вагону тянулись отсветы вокзалов и прожекторов, я забросил чемоданы наверх и наконец успокоился. Там, на перроне, в какой-то момент меня охватила паника, что мы вообще никуда не выберемся. Однако я набрел-таки на тихого божеского проводника, долго с ним перешептывался, показывал на Алису, как она спала, сидя, словно часовой. Проводник колебался, но я не отступал, слишком уж мне приспичило не оставаться, и когда мы сошлись в цене, я махнул Паше рукой, тот подхватил малую, закинул ее за спину, вцепился в чемоданы и двинулся к нам. Купе завалено было теплыми одеялами, отдававшими шерстью и влагой, в воздухе висели перья, как будто над нами пролетали птичьи стаи, со всего маху натыкаясь друг на друга. Паша долго торговался с Алисой, пытаясь ее переодеть, Алиса холодно отвечала, чтобы он успокоился, поскольку она не будет переодеваться в присутствии двух таких задротов, даже если один из них ее папа. И выходить тоже не надо, продолжала Алиса, потому что она боится мышей, а под этими одеялами наверняка живут мыши, она чует, что они там есть, и вообще — если ее не оставят в покое, она позвонит маме, и мама лишит нас всех отцовских прав. Я психовал, но не влезал в их семейные дела, Паша же покорно со всем соглашался, топтался по коридору, выглядывал в окна, потом лежал на одеялах, на верхней полке, и глотал таблетки. Больше, чем обычно. Малая залезла на полку напротив него, забрала наш мобильный, отзвонилась маме и играла в какие-то нехитрые игры, предложенные «моторолой». Со мной она не общалась принципиально. Я с ней тоже — принципиально. o:p/

В конце концов я выпал изо всех этих вздохов и голосов, сидел, закрыв глаза и представляя себе долгий день и теплое море, небо, над которым полно солнца и влаги. Где-то над самой водой слышались мне знакомые голоса, которых я все же никак не мог распознать, лишь ловил беззаботный женский смех, наблюдая, как эта женщина осторожно ступает в воду и легко отпрыгивает назад. Было на ней летнее платье, тело ее против солнца загоралось и тускло растворялось в воздухе. И пах этот воздух мускатным орехом, легко и еле ощутимо, так что хотелось сидеть на берегу и считать корабли: отдельно плывущие на запад, отдельно — на восток. Открыл глаза, очнулся. o:p/

Первым заснул Паша. Во сне он тяжко дышал и стонал, на что Алиса сердито хмыкала. Но потом уснула и она — не сбрасывая джинсового сарафана, положив под голову горячий термос. На нее это было похоже. Я знал малую, можно сказать, всю ее короткую жизнь, она могла спать где угодно: на кушетке, на полу, на балконе, на материнских коленях. Просыпалась всегда слегка удивленная, с растрепанными длинными волосами, с темными со сна глазами, в которых можно было разглядеть свет всего, что ей снилось. Я забрал у нее из рук телефон, выключил фонарь и вышел в коридор. Нашел проводника и сидел у него до ночи. Утром мы будем на месте, найдем покупателей и скинем все, что у нас есть. Все будет отлично. А как же иначе? Мы продаем счастье. o:p/

o:p /o:p

2 o:p/

o:p /o:p

Именно счастье. Им полны наши черные чемоданы, настоянным и светящимся изнутри. Его мы везем сквозь всю эту короткую летнюю ночь, обернувшую нас душным коконом. Оно, счастье, пахнет розой и мускатом и изменит завтра нашу жизнь к лучшему, наполнив карманы банкнотами, а сердца — надеждой. Я готовился сторожить всю ночь, чтобы вдруг не заснуть и не прозевать шанс, наконец-то нам выпавший. Слишком долго я его ждал. Слишком упорно готовился. Я единственный верил в конечный успех, даже не сомневался, что все сложится так, как надо. Ни Паша, которого я знаю так давно, что его родители спрашивают меня порой, почему они его именно так назвали, ни Алиса, которая меня откровенно бесила, ни ее мать, спавшая этой летней ночью в холодной ванне, — никто ни во что не верил и верить не хотел. Конечно, лучше всего было с малой: в свои одиннадцать она больше всего интересовалась мобильной связью, и нашу «моторолу» — одну на троих — каждый раз приходилось вырывать из ее цепких детских пальчиков с боями и скандалами. Хуже было с Пашей. Он все слабей реагировал на то, что вокруг него происходило, общаясь исключительно с Алисой, передвигаясь безвольно по печальной жизни и время от времени останавливаясь, чтоб принять очередную дозу антидепрессантов. На меня внимания почти не обращал, ко всем моим планам и расчетам относился равнодушно, лишь постоянно дергал малую, заговаривал с ней, что-то ей предлагал, о чем-то спрашивал, не выпуская ее из поля зрения, пока не заснул. Его было жалко. Что-то с ним случилось. Иногда так бывает. После тридцати начинаешь особенно остро чувствовать время. Хотя перестаешь чувствовать некоторые внутренние органы. o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

3 o:p/

o:p /o:p

Мы росли в соседних домах и учились в одной школе. Вместе записались в баскетбольную команду. Вместе играли в школьном оркестре — я на трубе, он на саксофоне. Вместе начали курить. Вместе выросли. У меня с баскетболом не сложилось из-за дисциплины — я никогда не слушал тренера, один на один борясь с командой противника. Паша же оказался левшой и ни разу попасть в корзину мячом на моей памяти так и не сумел. Свою трубу я продал, его саксофон вынесли неизвестные вместе с серебряными вилками, когда семья отдыхала в Крыму. Курить я бросил. Он не смог. Во всем прочем мы почти не изменились, во всяком случае, не так, чтоб не общаться впредь. Вдобавок у него была семья. o:p/

В начале девяностых Паша женился. Мария приехала с Юга, у нее был сильный мужской характер и нежная прозрачная кожа. Жили они в квартире, которую Паше оставила бабушка. Через пару лет у них родилась Алиса. Потом Мария выставила мужа на улицу. Он вернулся к родителям. Но хотел общаться с малой. Не знаю, за счет чего они так долго продержались, — они даже ванну не могли поделить, все время за нее сражались, как за последний плацдарм свободы и независимости. Расходились долго и со скандалами, судились, мирились, выкрадывали малую, возвращали ее друг другу. Алиса росла любознательной здоровой девочкой, Мария увлеклась восточными практиками, мой друг начал пить антидепрессанты. Имел возможность видеться с дочкой по выходным и забирать ее к себе во время отпуска. В этом году отпуск ему не светил, поскольку отпуск дают лишь людям, которые перед этим работали. То, чем занимались мы, работой назвать было трудно. Он переживал, говорил, что слишком мало общается с дочкой, что так нельзя, что нужно что-то сделать. И когда мы отважились на эту поездку, решил взять малую с собой. Мария протестовала, устраивала истерики, требовала гарантий и собралась делать малой прививку. В последний день, когда уже надо было ехать на вокзал, сдалась. Однако предупредила, что будет все держать под контролем, и только ей что-то не понравится — заявит в милицию, и тогда он не увидит малую вообще никогда. Паша согласился. Сказал, что всем все понравится, и это будет незабываемый отдых: море, солнце и сахарная вата. После этого Мария исчезла в ванне, а мы начали собирать вещи малой. Меня, конечно, никто не спрашивал. Но если б спросили, я был бы против. o:p/

o:p /o:p

4 o:p/

o:p /o:p

И где-то в полночь, когда проводник уже не отвечал на мои вопросы и реплики и незаметно уснул, прикрыв веки фуражкой, я пошел к себе. Поезд двигался на юг, за окнами стояли деревья, ночь облегала их темной сахарной ватой. o:p/

В купе было тихо. Я стоял и смотрел в окно, вглядываясь в разные оттенки черного. А как только собрался упасть и заснуть, поезд дернулся, подкатываясь к очередной ночной станции. На перронах было пустынно, лишь фонари вспыхивали и гасли, отчего купе наполнялось светом и тенями. Вдруг почувствовал, что Паша глядит на меня — внимательно, не отрывая взгляда. Взгляд его был стеклянный и застывший, как у мертвеца. И лежал он неподвижно и отяжелело, как мертвец. Даже не стонал. Я ощутил холодный пот, текущий по спине. Перевел взгляд на Алису. Та мирно улыбалась во сне, прижимая к себе термос. Я осторожно коснулся Пашиной руки. Он не реагировал. Я занервничал и стал его трясти. Мертвец, точно мертвец. Панически потянул его на себя, вниз. Голова механически соскользнула с подушки, изо рта полезла пена. Я наклонился. Казалось, он еще дышит, но как-то неубедительно. Тут поезд тронулся. Я сорвался и кинулся к проводнику. Он посмотрел на меня как на заклятого врага. o:p/

— Эй, — крикнул я, — там с моим соседом беда. o:p/

— Что такое? — недоверчиво спросил проводник. o:p/

— Плохо ему. o:p/

— Очень плохо? o:p/

— Очень. Кажется, он умер. o:p/

— Черт, — испуганно проговорил проводник, — только не кричи, пассажиров не пугай. o:p/

— У вас доктор есть? o:p/

— У бригадира есть аптечка, — ответил проводник и начал вызывать кого-то по рации. o:p/

Первым прибежал как раз бригадир. За ним наряд. Вошли в купе, включили свет. На шум выглянуло несколько пассажиров. o:p/

— Ну что тут? — Бригадир нервно выступил вперед. — Что с ним? o:p/

— Умер, — допустил один из милиционеров. o:p/

— Точно умер, — бодро подтвердил другой. o:p/

— И что с ним теперь делать? — спросил я. o:p/

— Похорони, — ответил бодрый милиционер, но напарник его одернул. o:p/

— Делаем так, — сказал бригадир, не зная, что и сказать. — Пусть лежит, как лежит. Доедем, выгрузим, пусть разбираются. А ты на верхней поедешь, — сказал мне. o:p/

— Как это умер? — Из-за спин милиционеров вдруг высунулась женщина в золотистом домашнем халате. — Что вы такое говорите? o:p/

Она протолкнулась к Паше, осторожно положила его голову на подушку, нащупала пульс. Поднялась, решительно сдула волосы, падавшие ей на глаза, и внезапно зарядила Паше по физиономии с правой. o:p/

— Что ты делаешь? — не понял я. o:p/

Но Паша вдруг захрипел и, тяжело хватая воздух, завалился на правый бок. Я бросился к нему, женщина мне помогала. Мы осторожно уложили его на спину. o:p/

— Так он живой? — несколько разочарованно переспросил бодрый патрульный. o:p/

— Что с ним сделается, — спокойно ответила женщина. — Но я бы на вашем месте ссадила его на первой станции. До конечной может не доехать. o:p/

Все согласились. Кроме меня, конечно. Но я здесь ничего не решал. Бригадир побежал куда-то звонить, сержанты ходили и загоняли любопытствующую публику в купе, Паша лежал с посиневшим лицом и закаченными глазами. Сверху на меня смотрела Алиса, пытаясь сделать что-то со своей прической. o:p/

— Что с ним? — спросила тихо. — Он умер? o:p/