Чтение онлайн

Никита представленным уликам не обрадовался, но Андрей был неумолим: Ланскую похитили, надо расследовать и искать. Околоточный грозился затаскать по свидетельским допросам и Клюеву, и самого Звягинцева, так что пришлось пообещать доставить ему поскорее собственные записи и в понедельник всенепременнейше зайти вместе с Мариной, чтобы подписать составленные задним числом протоколы. Пока же Сторинов вызвал пару бравых ребят и велел тем глаз не спускать с дома Бурлакова. А как Михаил куда пойдет, проследить и выяснить, нет ли там пленной старушки. На том он свою задачу выполненной посчитал, и Андрей понял, что нет смысла просить о большем.

Из околотка сыщик направился к задушевной подруге Елизаветы Львовны — Екатерине Евстигнеевне Уваровой. Хоть по слабости здоровья старые женщины в последнее время виделись редко, Уварова могла что-то знать, хоть бы и о «Синей радуге».

Жила бывшая учительница изящной словесности на первом этаже флигеля большого многоквартирного дома на самой окраине Ухарска. Цветы под окнами у нее тоже росли, но не столь редкие и красивые, как у Ланской. Да и такими же ухоженными не выглядели. Звягинцев, как принято, чтобы не с пустыми руками в гости идти, прикупил по пути пряников, заварки чайной хорошей, иглитанской. В дверь постучал, расшаркался.

Екатерина Евстигнеевна оказалась женщиной худощавой, но не то чтобы в хорошей форме, а какой-то болезненной. Лицо ее и без того старость не пощадила, так еще глубокие складки у губ выдавали натуру капризную, неулыбчивую, а пенсне на носу раскидывало блики, словно Уварова просвечивала собеседника насквозь.

Услышав о пропаже подруги, пенсионерка взволновалась неподдельно, глотала капли, дотошно расспрашивала Андрея обо всех деталях, отчего ему даже неприятно стало: а чего это ей все подробности подавай? После изображала расстроенные чувства, куталась в шаль и одновременно обмахивалась веером, да так интенсивно, что у сыщика в ушах зазвенело. На прислугу, накрывавшую к чаю, накричала, обозвала ленивой оторвой, еще и нажаловалась, что эта криворукая за палисадником отвратительно ухаживает. Странно было слышать такие слова от дворянки, интеллигентки, бывшей учительницы, но Андрей лишь плечами пожал — мало ли у кого какие причуды.

— Я, Екатерина Евстигнеевна, у кого ни спрашивал, все говорят, что жила Ланская в достатке, но богатств не имела — все распродала, пока сына вырастила. И вот невдомек мне, за каким-таким сокровищем могли к ней в квартиру влезть.

— Слушайте больше! Откуда дуракам знать-то? Было, было у Лизы настоящее сокровище. Мой Артурчик, — старушка зарумянилась, — сам у нее старинную шинджурскую керамику видел. На окне стояла. Пиалы… мисочки такие, знаете, небольшие, от нежно-небесного к почти черному, восемь штук. Полный набор. Запамятовала я, как он называется, а только редкость редкая и цены великой. Я так думаю, муж ее покойный где-то такую ценность прихватил. Военные трофеи, ну, вы понимаете, — Уварова поджала сухие губы. — Я сама лично, конечно, не видела, а Лиза и не откровенничала… Так она и припрятать могла, чтоб сокровищем не делиться, да чтобы никто не позарился.

— А кто такой Артурчик? — невежливо перебил Звягинцев.

Обычно он выслушивал старушек и делал пометки, а те ему сами выбалтывали все в вечном желании пообщаться. Для того и чай был, и пряники — чтобы сразу к себе расположить. Но тут так ясно проглядывала ревность к богатству подруги, что Звягинцеву стало противно, и он не сдержался.

— А я разве не сказала? — приподняла брови Уварова, с которой как-то мигом слетело все недовольство жизнью. — Сынок мой, счастие жизни моей, — она прижала руки к тощей груди. — Уж такой он у меня умница, такой знающий, такой воспитанный, вы не представляете! Дело у мальчика доходное, застройщик он. А где дом, там и интерьер, вот он и интересовался и стариной, и новыми искусствами.

«Ага, крутой застройщик, а мать на окраину во флигель спихнул, счастие», — язвительно подумал Андрей. Но на заметку взял: Уварова первая, кроме самой Ланской, упомянула шинджурскую керамику.

Не ожидала Марина, что окажется втянута в такие разборки и в гимназию опоздает аж на два урока. И надо же было такому случиться, что подъехали они с Андреем Ильичом к главному входу, аккурат когда перемена началась. А солнышко-то никуда не делось, светило ярко, сегодня даже жарче, чем накануне. Разумеется, девчонки у открытых окон толпились, а кое-кто и на улицу высыпал. И ладно бы только девчонки, так ведь и учителя свежим воздухом дышали.

А тут она — на приметной вишневой самоходке одной из последних моделей, с красивым молодым человеком, да еще и с котом! Герострат как из-под земли вырос, едва они в машину сели, и, конечно же, решил, что тоже покататься хочет. Да еще Андрей Ильич добавил. Мало того, что вышел первым и дверь ей открыл, руку подал, так еще поинтересовался во всеуслышание, когда за ней заехать. Небось, и до третьего этажа его слова донеслись. Ох, и сплетен будет! Как вот теперь выкручиваться?!

Вспыхнув, Марина ответила, попрощалась скомканно и побежала в здание. Ожидала, что вот сейчас соученицы ее обступят, начнут выяснять, кто таков, да зачем, да почему, только не успели девочки.

— Клюева! — выскочила из своей подсобки вредная привратница Ксения Павловна, прозванная гимназистками Лающей Ксю. — К директору! Немедленно!

Толпа заинтересованных девиц отхлынула от Марины, как от больной какой. А той ничего не оставалось, как поспешить на второй этаж к кабинету Розы Фернандовны.

Надо сказать, гимназистки директрису любили, даже гордились ею немного. Была Роза Фернандовна Володенская, в девичестве Артега-и-Сильва, самой что ни на есть настоящей кастанийкой из небогатого, но гордого рода грандов. Так уж вышло, что в гувернерах у ее брата был белозерец, и маленькая Роза очень заинтересовалась его странным, таким не похожим на кастанийский языком. Вот и выучила. А после, когда было ей почти семнадцать лет от роду, встретила она путешествовавшего по чужедальним странам младшего сына князя Володенского. Влюбилась да, по счастью, взаимно. Так и вышла замуж.

Смуглолица, черноволоса и черноглаза, сохранив стройность и гибкость фигуры даже при наличии троих сыновей, и под сорок резко выделялась она среди прочих женщин своею непривычной, дикой какой-то красотой. Но новую родину любила самозабвенно и перенесла эту любовь на дело свое — воспитание девушек. Хоть была Роза Фернандовна набожной и порой излишне строго обращалась с воспитанницами вплоть до того, что пол-дня на коленях в красном углу могла стоять заставить, но никому чужому-постороннему никогда в обиду их не давала. Ну и нравственность блюла строго.

Марина, как и все прочие гимназистки, прекрасно об этом знала, поэтому лгать директрисе не собиралась. Про беду с Елизаветой Львовной давно ей рассказать следовало: поймет, а то, глядишь, и поможет чем. Вот только подходя к кабинету, заслышала девушка громкие голоса.

— Он это, говорю вам! — почти кричала Серафима Игнатьевна Савушкина, преподавательница рукоделия и первая сплетница гимназии. — Так прямо и заявил, мол, невеста моя! Про девочку! Ни стыда ни совести! А еще к нам приходил, мы чаем его поили с пирогами! Все про Ланскую выспрашивал. Далась ему та старуха Ланская. А про Маринку — ни слова. Вот что ему надо-то было, а?!