Чтение онлайн

"Я. Машина. Он. Меня. Изобрел. Теперь. Мне. Нужна. Ты. Подойди".

– Что это?
– шепотом спросила Катя.

А Кузя улыбнулся:

– Не обращай внимания, это так, шутка.

"Аня. Дай. Душу!" - продолжал твердить страшный голос.

– Какая Аня? Объясни, Кузя.

– Да ну...
– он поморщился.
– Это скучно.

– Нет, ты скажи!

– Ну, пятиклашка одна... У деда в театре занимается. Они там у деда все такие замечательные и одухотворенные, у всех, видите ли, душа! раздраженно сказал Кузя.
– А я - плохой. Я - железяка бездушная, скоро превращусь в робота. Это мне дед вчера выдал... Ну, дед - ладно, это наши с ним дела, а она-то чего лезет?! Лезет и лезет! Ну, Анька эта. А дед за нее заступается, она у него любимица. В общем, достала она меня... Вот я ее и проучил утром.

И, припомнив, как замечательно он нынче утром разыграл вредную Аньку, Кузя развеселился, изобразил Кате, какое у противной девчонки было лицо, когда она увидела Машину...

А Катя слушает и молчит.

– Ты чего?
– удивляется Кузя: ему весело.

– Она, наверно, и сейчас там сидит...
– говорит Катя.

– Да что ты!
– машет руками Кузя.
– Ей же на елку надо было! Да что она, дура, торчать целый день под краном из-за какого-то человечества! Что она в этом понимает!.. Нет, она мне точно проиграла! Проспорила, не сомневайся!

– Душу?
– тихо спрашивает Катя.
– И что ты будешь делать с ее душой?

Кузя перестает веселиться: Катя на него так смотрит...

– Кать... Ты серьезно? Ведь нет никакой души...

– Ты это точно знаешь?

Катя подбирает со снега шарфик, брошенный, когда плясали. Идет к своим лыжам.

– Катя, ты куда?
– растерянно зовет Кузя.

– Мне домой пора. Ты со мной не ходи.

Она скользит по лыжне, а Кузя стоит столбом у догоревшего костерка, глядит ей вслед. Что случилось? Почему она так? За что? Неужели из-за Аньки? Непонятно... Что ей за дело до незнакомой пятиклашки?

– Катя, погоди!
– кричит Кузя, он не может видеть, как она уходит. Еще несколько минут назад все было так хорошо, так радостно...

Он несется наперерез, по мягкой снежной целине, бежать тяжело, как в страшном сне. Кузя несколько раз упал, он весь в снегу, он потерял где-то шапку и перчатки...

– Катя!
– Вот он выскочил, встал перед ней...
– Не уходи!

– Пропусти!
– сказала Катя, даже не взглянув на Кузю.

И он догадался вдруг: она не из леса уходит, она от него, от Кузи, уходит. И ничего уже не исправить, даже если он будет бежать за ней до самого дома. Даже если они по-прежнему будут сидеть за одной партой.

– Ты злой, - говорит Катя.
– У тебя нет души...

И уходит, уходит...

– Подожди!
– кричит Кузя.
– Я люблю тебя!

Катя останавливается, оглядывается. Глаза у Кати печальные.

– А ты у Машины своей спросил?.. Вдруг она против.

СЛЕЗАМИ ГОРЮ НЕ ПОМОЖЕШЬ

Кузе хочется плакать. Но плакать - глупо и бесполезно.

Кузя понял это давным-давно и с той поры не плакал. Зачем?

Давным-давно, когда встретил у киоска с мороженым собственного пропавшего папу.

– Папа!
– закричал Кузя на всю улицу, он его сразу узнал.

Папа вздрогнул и обернулся... Он пропал три года назад, а теперь вот как ни в чем не бывало стоял у киоска с мороженым.

– Лешка?..
– неуверенно спросил папа.

А какой-то карапуз, стоявший рядом с ним и державший его за руку, отозвался:

– Чего?

– Я не тебе...
– растерянно объяснил Кузин папа.

– Это кто?
– насторожился Кузя, которому вовсе не понравилось, что какой-то чужой мальчик держит его папу за руку.

– Это?
– переспросил папа и, взглянув на малыша, как бы и сам удивился: мол, и правда, кто таков?

– А мама где?
– задал Кузя следующий вопрос.

– Мама?
– опять переспросил папа, будто плохо слышал.

Странное что-то с ним творилось, Кузя хоть и был в ту пору малышом-первоклассником, а все-таки почувствовал, что с папой не все в порядке... Все время переспрашивает и не отвечает. И смотрит на Кузю так, будто боится его.

– Пап, купи мороженку, - заныл чужой мальчик, державший папу за руку.

– Почему он зовет тебя папой?
– строго спросил Кузя.

– Видишь ли, - вздохнул папа, - это мой сын...

– А, - успокоился Кузя, - мой брат. Только зря вы его тоже Лешкой назвали, теперь у нас путаница будет.

– Пап, пошли домой, - потянул младший Лешка, ему тоже не понравилось, что какой-то чужой мальчик так запросто разговаривает с его папой.

– Пошли, пап!
– поддержал Кузя.

– А ты с нами не ходи!
– сердито крикнул младший Лешка.

– Лешка, замолчи!
– велел папа.

– Я и так молчу, - удивился Кузя.

– Я не тебе.

– Говорю же: будет путаница, - засмеялся Кузя.

– Да-да, ты прав...
– кивнул папа и торопливо пошел к киоску, покупать два эскимо.

– Дед обрадуется!
– сказал Кузя, разворачивая мороженое.
– Ну, пойдем!

А папа, глядя мимо Кузи, ответил:

– Видишь ли в чем дело, Лешка...

– Ты это ему или мне?
– уточнил Кузя.

– Тебе. Ты ведь уже взрослый, Лешка...

Кузя, разумеется, кивнул.

– Ну и хорошо. Я тебе сейчас все объясню. Только не вздумай заплакать, договорились? Поговорим спокойно, как серьезные люди...

И серьезный человек папа объяснил Кузе, что они с мамой уже давно не любят друг друга. У папы теперь другая жена. И другой сын. Ничего ужасного в этом нет. Когда Кузя вырастет, он все поймет...

– Только не плачь!
– попросил папа.
– Я этого не выношу... Слезы это лишнее, слезами горю не поможешь, запомни раз и навсегда... Мы пошли. Не плачь!

Это были последние папины слова. Кузя их запомнил на всю жизнь. Он стоял, держал эскимо и смотрел, как папа уходит. Ему хотелось зареветь в голос на всю улицу. Но он стоял и молчал. Ведь папа его просил...

ЗНАМЕНИТЫЙ АКТЕР И ВЕЛИКИЙ РЕФОРМАТОР

Знаменитый Павлик сидел в репетиционной. Выйти оттуда он не мог, потому что в коридоре, прямо против двери, скрестив руки на голой груди, стоял темно-коричневый человек в набедренной повязке и караулил...

Славик был знаменитому до плеча - не драться же Павлику в самом деле с такой мелкотой!

Уже началась третья елка. За окнами стемнело, но знаменитый артист не включал свет. Тьма становилась все гуще, и уже сливались с ней предметы: растворились, исчезли старый диван, и резной шкаф со связкой рапир наверху. Большой цветной телевизор стал сгустком темени, стулья стали невидимками. Только портрет великого реформатора сцены, подсвеченный фонарем с улицы, виден был очень хорошо.