Чтение онлайн

– Что ты мне?
– издевается голова.
– Ни-че-го ты со мной не сделаешь!

– Ну, я тебя очень прошу... Ну, выручи!
– умоляет Сергей Борисович. Ты же у меня хорошая! Ты у меня умная... Во всяком случае - была когда-то...

– Уговорил...
– смягчается голова.
– Только, знаешь, если я начну думать, тебе же хуже будет... Как бы тебе не пожалеть потом, что ты до такого додумался!

– Пусть!
– с мрачной храбростью решает Сергей Борисович.
– Пусть мне будет хуже, раз я заслужил...

– Ну ладно!
– говорит голова.
– Ну, держись!

И в ней появляется первая страшная мысль:

Жизнь твоя совершенно бесполезна!

Сергей Борисович горестно кивает.

– Что, продолжать дальше?
– удивляется голова.

– Продолжай!

Людям от тебя никакой пользы. И вообще: ты занимаешься не

своим делом! Неужели ты этого не понимаешь? Никаких

педагогических способностей у тебя нет и никогда не было. Детей

ты не знаешь и не понимаешь. Ну чему ты можешь научить их?

– Ты права...
– с горечью соглашается Сергей Борисович.

– Не перебивай!
– сердится голова.
– Я еще не все подумала!

Ты даже до сих пор не понял, что дети - тоже люди!..

Директор Дома пионеров замирает, широко раскрыв глаза. Вот она САМАЯ ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ! Просто потрясающе!

– Какой я был дурак!
– бормочет он растерянно.
– Конечно же, они люди, только еще очень молодые. Почему же я этого раньше-то не понимал?!

И он в сердцах стукнул себя кулаком по голове.

– Но-но! Не очень-то!
– не одобрила голова.
– Я-то при чем? Ты ж сам от них у себя в кабинете прятался. А еще жалуешься, что работа скучная. Трус ты и лодырь! Сидишь там, как в крепости, которую неприятель штурмует. Хорошо, хоть сегодня нос высунул. Видишь, никто тебя не съел!

– Слушай, голова!
– сказал тут Сергей Борисович.
– А ведь ты у меня просто умница - если задуматься, а?

– Если задуматься - и ты не дурак!
– согласилась голова.
– А не пора ли нам начать новую жизнь?

– Пора!
– радостно подтвердил он, и так вдруг захотелось из пустых коридоров туда, к людям, что он вскочил, треснул кулаком картонного рыцаря и закричал с отчаянием:

– Люди! Ау! Отзовитесь!

– Ну чего?
– отозвались из соседнего коридора люди.

Директор Дома пионеров узнал дерзкий голос пропавшей Аньки Елькиной и обрадовался ей, как родной.

АНЬКА И КУЗЯ

Правая щека у Кузи была отморожена, волосы слиплись в сосульки, а глаза тоскливые, как у бездомной собаки. Кузя стоял у входа в тупичок, смотрел на Аньку.

– Кто тебя?
– спросила Анька.

– Елькина, я дурак и скотина!
– жалобно сказал Кузя.
– Возьми, это твое...

И положил Аньке на колени свое чудо техники.

– Что это?
– удивилась Анька.

– Магнитофон. Японский. Ты его выиграла.

– Нет!
– нахмурилась Анька.
– Мы с тобой не на это спорили! Машину давай!

– Нет никакой Машины, - еле слышно сказал Кузя и вдруг изо всей силы пнул черный ящик.

Ужасная Машина, которая должна была научить людей жить правильно, отлетела к стене, рикошетом ударила в батарею, верхняя ее крышка отскочила, и стало видно пустое фанерное нутро.

– А огонек...
– шепотом спросила Анька, не сводя с черного ящика глаз.
– Там огонек горел... Она же говорила...

– Батарейка и лампочка, - тоскливо объяснил Кузя.
– А говорил магнитофон...

Тихо-тихо стало в тупичке. Анька смотрела на Кузю и молчала. Смотрела и молчала. Точно так же, как в лесу смотрела и молчала Катя. Как дед вчера смотрел и молчал.

И Кузе вдруг стало так холодно и страшно, как бывает только в самом страшном сне.

Будто он остался один-одинешенек в целом свете.

Нет, даже еще страшнее: будто он еще не один, но люди - много-много людей - стоят вокруг, смотрят на него прощально и молчат. И сейчас они уйдут навсегда от Кузи, а Кузя не знает, как их остановить.

– Не молчи, Елькина!
– умоляюще сказал Кузя.
– Скажи хоть что-нибудь!

Молчит Анька и смотрит.

– Ну, обругай меня самыми последними словами! Ну, пожалуйста, Елькина! Ну, что тебе, жалко?

– Уходи отсюда, - тихо сказала Анька.
– Ты недобрый.

ГОРИ, СИЯЙ!

В коридорах пели...

...Твоих лучей волшебной силою

Вся жизнь моя озарена,

печально выводил бас.

Умру ли я, ты над могилою

Гори, сияй, моя звезда...

подпевал звонкий упрямый голос.

А когда Михаил Павлович и Анька допели, стало тихо, только эхо все никак не могло угомониться в дальних коридорах, и все бродило, все шептало: "Гори-сияй... Гори-сияй..."

– Не хочу я его любить, - грустно сказала Анька.
– Он злой, плохой...

– А любят не только хороших...
– вздохнул Михаил Павлович.
– Что ж тебе любовь-то - похвальная грамота?

– И плохих любят?
– удивилась Анька.

– Всяких...

– И совсем-совсем плохих?

– И совсем-совсем...

– Почему?

– Потому что мы, люди, - задумчиво объяснил Михаил Павлович, - всегда надеемся на лучшее в человеке... И верим, что, когда его уже ничто не может спасти, спасет наша любовь.

– А она спасет?
– с надеждой спросила Анька.
– Обязательно?

– Не обязательно. Но иначе нам, людям, нельзя. Пошли домой?

– Не...
– помотала Анька головой.
– Я еще немного тут посижу... Надо подумать о некоторых вещах... Мне тут очень думается.

Михаил Павлович снял с руки часы, отдал Аньке.

– Хорошо, думай. А через пятнадцать минут приходи.

Он ушел, а Анька Елькина осталась думать. Ведь жизнь - штука не очень-то понятная, чтобы ее понять, надо много думать.

Анька сидела под пожарным краном. Ей думалось.

Еще ни разу в жизни она не думала так много и долго, как сегодня под пожарным краном.

ОНИ БОЛЬШЕ ТАК НЕ БУДУТ

Ох, и попало всем на разборе!

И все клялись, что они больше так никогда не будут.