Чтение онлайн

— Да, Анна, скоро всё это кончится.

Комиссар полиции Константин Витте, недавно начавший полнеть статный мужчина, был лыс как бильярдный шар. Эта наследственная особенность преследовала всех представителей мужского пола в его роду. Вся без исключения мужская линия рано лысела и к тридцати годам становилась гладкой как колено. Как раз после тридцати, полностью облысев, Константин Витте отрастил пышные усы, дабы придать хоть какую-нибудь волосатость оголённой голове. Усы прекрасно шли к его офицерской форме и каждое утро, поднимаясь по мраморной лестнице бывшей виллы беглого миллиардера, в котором в те годы располагался штаб округа, он с гордостью рассматривал себя в больших зеркалах, висевших на стенах в дорогих позолоченных рамах. Сейчас же, в пятьдесят, когда-то сверкающие здоровьем и силой усы начали заметно седеть, и Витте всё чаше приходилось подкрашивать их хной. Он был стопроцентный нарцисс, любил себя, свои усы и даже любил свою гладкую лысину и, в общем-то, был вполне доволен нынешним положением дел. Единственное, чего не любил комиссар полиции, так это свою работу. Двадцать пять лет назад, в самом конце войны, будучи демобилизованным по легкому ранению он, молодой адъютант начальника штаба Балканского округа Юго-Восточного фронта, вступил в добровольные дружины по наведению порядка на оккупированных территориях. То было неспокойное время «чисток», и Витте пришлось стать дружинником, дабы показать свою лояльность к новому победившему правительству. Когда неспокойные годы «чисток» прошли и дружины реорганизовались в полицию, Константин понял — это совсем не его путь. Но будучи человеком обстоятельным, понимая, что только так он может прокормить уже тогда беременную молодую жену, молодой инспектор остался на ненавистной ему службе на целых четверть века. В глубине души искренне удивляясь — как самому удалось дослужиться до комиссарского кресла, Витте терпеть не мог служак, а себя приравнивал к натурам возвышенным и утонченным. Лишь преданность вышестоящему начальству и усердие, с которым она демонстрировалась, позволили сделать такую головокружительную карьеру.

Комиссару полиции Константину Витте оставалось до пенсии ровно полгода и эти шесть долгих месяцев тянулись дольше, чем вся его двадцатипятилетняя служба в полиции. Он достал из верхнего ящика стола календарь за текущий 2045 год, в котором, начиная с новогодних праздников, зачеркивал жирным красным крестиком дни до долгожданной даты ухода на пенсию и взглянул на настенные часы. До конца рабочего дня оставался час. Взяв красный маркер, он прицелился и поставил на сегодняшней дате жирный крест. Облегчённо выдохнув, положил календарь обратно в стол.

Затем поднялся, надел пальто, специальной расческой расчесал перед зеркалом усы и вышел из кабинета. О просьбе старшего ефрейтора Розы Норман комиссар забыл сразу.

Шагая по коридору, Витте на ходу говорил в трубку:

— Да… буду, дорогая.

Служебный коннектофон ему полагался по должности. Зная, что личные разговоры записываются, всё же говорил, не стесняясь открыто. Во-первых, он без пяти минут пенсионер, а во-вторых, сейчас он разговаривал со своей женой Анной — близкой подругой супруги генерального прокурора Юго-Восточного Кластера. Витте небрежно махнул дежурному, отдавшему приветственный салют, и продолжил:

— Конечно, лучший столик…

Выйдя из здания, продолжая разговор, комиссар направился к стоянке электрокаров:

— Конечно, да-да, в нашем ресторане… да. Всё помню, дорогая…

Он пересек улицу, прошёл к центру стоянки, поравнялся со своим новеньким красным «General El» и вдруг замер. Рука, невольно дрожа, стала скользкой от пота. Пальцы разжались, и коннектофон звонко плюхнулся на асфальт в густую кровавую лужу, забрызгав дорогие лакированные туфли.

Рабочий район СЭС W23 считался самым неблагонадёжным в Кластере и всё-таки то, что увидел Витте, невозможно было увидеть ни в этом месте, ни в это время, ни ему, комиссару полиции. На земле у переднего крыла его машины, прислонившись спиной к водительской двери, сидел человек в старом поношенном пальто и смотрел на Константина пустыми стеклянными глазами. Рот перекошен жуткой гримасой. По бескровному морщинистому лицу из-под детской вязаной шапочки стекают, где-то запекшиеся, где-то совсем свежие черные кровавые струйки. Труп будто распят — ноги и руки разведены широко в стороны.

Рвотный спазм сдавил горло. Комиссар прикрыл ладонью рот.

На правой руке мертвеца ярким пятном краснел гипс. Именно краснел, так как весь он был насквозь пропитан кровью.

Стоя у длинного алюминиевого стола с телом Шмайсера, Марк трижды перечитал акт медицинской экспертизы, подписанный Яковом Соломоновичем.

— Да уж, молодой человек, я-то думал, что всё повидал на своём веку. — Низенький опрятного вида эксперт в ярко-оранжевом довоенной моды галстуке снял синий халат, аккуратно повесил его на вешалку и засобирался домой.

— Я тоже так думал, — сказал Марк.

— Надо же, — покачал головой старый еврей, — под самым носом у полиции. Ну и времена.

Марк кивнул в угол, на пропитанную засохшей кровью горку колотого гипса.

— Вы его сняли?

— Похоже, парня забили до смерти собственным гипсом, — невесело пошутил эксперт.

— Значит и рука… Понятно теперь, — еле слышно произнёс Марк и, повысив голос, специально для Соломоновича добавил: — четыре дня назад я видел его с этим гипсом. Вы уверенны, что рука цела?

— Ой-вей, юноша. Видели ли вы когда-нибудь на сто процентов в чём-либо уверенного еврея? Молодой человек, я не только в себе не уверен, я даже в своей жене не был бы уверен, если бы она у меня имелась. Но в чём я абсолютно уверен, так это в том, что эта рука, — он указал на правую руку Шмайсера, — никогда не была сломанной.

Марк молчал. Внутри клокотало. Он был готов взорваться от переполняющего желания крикнуть — «Эврика!», но всячески сдерживался, чтобы у прозорливого еврея не возникло ненужных вопросов.

— Как это «головной мозг отсутствует»? — спросил он как можно спокойнее.

— Такое часто случается даже у живых, — многолетняя работа с трупами выработала у Якова Липсица стойкий медицинский цинизм.

— Это мотив?

— Я эксперт, а не следователь.

— Больше нет следов насилия?

— Читайте акт, господин Кариди. И, кстати, пустая голова нисколько не исключает самоубийство. У многих суицидников та же проблема — полное отсутствие мозгов.

— Мне не до шуток.

— Так, ладно, на сегодня всё. Остальное прочтёте в окончательном отчёте, — раздраженно затараторил эксперт и наигранно замахал руками. — А теперь, молодой человек, дайте покой и мне, и себе, и трупам.

Говоря это, Яков Соломонович подхватил Марка под локоть и мягко, но сильно, будто пилил кость, принялся подталкивать к выходу.

Чрезвычайное происшествие взбудоражило всё полицейское управление. Витте срочно вызвали в окружную префектуру, где битых два часа он простоял «на ковре», шевеля как таракан взмокшими усами, то и дело протирая лысину шелковым носовым платком, и получая «нагоняй» от прокурора Юго-Восточного Кластера Георгия Новака. Мертвый бездомный на полицейской стоянке, да ещё без половины черепа — это ЧП.

— Пенсия?! Не дождётесь! — не унимался эмоциональный прокурор, просверливая пронзительным взглядом обильно потеющий комиссарский лоб. — Наверху ходят слухи! Уважаемые люди начинают задавать вопросы! Куда смотрит полиция?

Комиссар сунул промокший платок в карман идеально отглаженных брюк и потупил взор, всячески пытаясь не пересекаться с холодными налитыми кровью прокурорскими глазёнками. Но, из-за большой разницы в росте, маленький прокурор как нарочно ухитрялся снизу заглянуть в раскрасневшееся лицо комиссара, издевательски буравя бесцветными зрачками его взъерошенные топорщащиеся усы.

— Именно у вас и именно сейчас! Ай-ай-ай! Когда на носу окружная проверка! Как вы могли прошляпить? А я вам доверял, Витте, как себе.

Маленький толстенький, заложив руки за спину, он вьюном кружил вокруг комиссара и громко сопел в такт своим быстрым мелким шажкам.

Прокурор Георгий Новак, дёрганый неуравновешенный холерик, обожал показательные психологические экзекуции. Удивительно, что Константин Витте за семь лет пребывания в должности комиссара, прошёл через это всего лишь раз. И то, в самом начале, сразу после назначения. Больше для профилактики. После того случая его звериная способность чуять опасность и умение обходить острые углы, помогала долгие годы избегать «прокурорского ковра». И вот это случилось. И почти перед самой пенсией!