Я многое люблю. Моя душа ласкает.Но эта ласковость пуглива и легка…Такие звуки есть: ведь иногда, бывает,Затихнешь на момент и ах, издалекаИдет мелодия… Чуть слышная крадется…Кристально чистая… и всё растет, растет…Я утончаю слух я… вот она! вот льется!Но я боюсь, боюсь – сейчас она умрет!И также я люблю – задумчивые тучи,Средь стриженных кустов знакомую скамью,Случайное лицо иль памятник могучий…Дома… о, да? дома как часто я люблю!Я знаю умный дом за загородной рощей.Он мил мне осенью, когда грустит земля…К нему идешь верст шесть большой аллеей с тощейИ пыльною листвой… Лежат кругом поля,Немые, черные… Заросшие канавы…Есть изредка мостки, где доски дребезжат,Совсем по-старчески… а в черных щелях травыПрорвались, проросли и будто бы глядят.Вокруг так широко, так тихо, но не строго;Здесь не торжественна, как в чаще, тишина:Природа севера под городом убога,Забита, ласкова, болезненно нежна…Там, позади лежат неясные домишки,Так, что-то серое и жалкое вдали,На верстовых столбах наклеены афишки,Крикливо-скучные; они всегда в пыли,Ярки, разорваны… А грядки огородаВодою залиты по самые края…Здесь вся замарана, оскорблена природа…Но только здесь она совсем моя, моя…И ей смеясь в лицо, глядит многооконныйВдруг в поле выросший нелепый великан;А дальше облако – гремит неугомонныйНаш город, лабиринт, наш улей, наш вулкан…Иду, иду вперед, тихонько улыбаясьСвоим же собственным, чеканенным словам,Холодным и прямым, и медленно ласкаюсьК нечетким контурам, к белесым небесам.Но вот и рощица. Она вдали казаласьСперва пятном, затем — манящей и густой,А чуть войдешь в нее и видишь – разбросаласьВся роща соснами, гак редко, по одной…Стволы изрезаны – инициалы, даты;Бумажки от конфет, измятая трава,И всюду люди, смех; рабочие, солдаты;И тяжкой грубостью облеплены слова.Сюда по праздникам мещане приезжаютС едой, завернутой в газетные листы;Приказчики девиц жеманных занимаютИ шутят неумно. Зевая, крестят рты…Я этих не люблю. Но встреча с бандой черниМне не мерзка в тиши готических лесов.Лишь целомудренный и чуткий свет вечернийКрадущейся змеей застынет меж стволов,Падет печаль на лес и, кажется, из чащи,Как Беклин подсказал, вдруг выйдет ТишинаПрозрачной нимфою, восторженной, молчащей,Иль выглянет коза, пуглива и нежна, –Как я тогда люблю покинуть этот древнийИ ясный мир мечты и видеть – сев под ель,С мешками, с пилами, в онучах (из деревни…),Безмолвно делит хлеб рабочая артель.Я быстро уловлю по паре восклицаний,Откуда, кто они, тяжелые рабы;Но что мне им сказать? Мы дети разных граней,Я молча ухожу от их чужой толпы.Иль с осторожностью, всему и всем не веря,Какой-то в картузе мелькнет и, видя трость,Скорей скользнет в кусты походкой полузверя,И помнишь только взор, и худобу, и злость.Я знаю и его. Страданье под цинизмом,Заплеванная мысль, подвальные года…Он выброшен, как сор, огромным механизмомТупого, страшного и стадного труда.Кольнут ланцетом боль и холод всепрезренья,Ложится медленно скучающий покой…Другое существо! Какое утомленьеДает всегда другой… Какой урод – другой!А иногда смешит мой вечно грустный разумСвиданье, парочка, в кустарнике, в тени…И так же, как всегда, по жесту, слову, разомПоймешь всю сущность их, как мыслят, кто они…Поймешь их запертый, опасливый и нищий,Ужасный мозг кротов… и пошлость нежных поз…Как жалко, как смешно! Как хочется быть чищеХоть на минуту им! Дадим им пару роз…Опушка редкая и дальше вновь дорога,Где слышно день и ночь, как телеграф гудит,И широко кругом… кругом вдруг стало много,Просторно, далеко… такой прелестный вид!На голом склоне дом, который я ласкаю;Крыльцо с колоннами, огромнейшая дверь…Его поставил здесь какой-то граф… не знаю…При Павле, кажется… Палаццо ветх теперь.Всего один этаж. Построен в строгом стилеЭпохи Ренессанс. Есть милый мезонин.Когда-то здесь был парк; потом его срубили,Остались только пни и несколько осин.Дом на три четверти небрежно заколочен,Спит холод нежилой меж четырех колонн…Когда я здесь брожу, мне кажется, что оченьВсё презирает дом… и очень утомлен.Пусть он развалина, пусть чернь его сломает,Немой аристократ, он щурится на светНасмешливо, умно и что-то вспоминает –Быть может, Ланнера, роброны, менуэт…Как равнодушен он, как понимает бренностьИ пустоту людей; их вкусов, мнений, слов!И на его лице застыла неизменность,Та каменная тишь, что есть у стариков.И я историю его восстановляю –Все полтораста лет проходят предо мной;Его строитель, граф, как я предполагаю,Был немец или швед, бездарный и сухой.Я думаю – дома нам выявляют личность:Дом низок и широк – нет строгих взмахов в высь,Как в стройной готике. Как будто в педантичностьПрямые линии квиритов облеклись.Здесь Ренессанс стоит не тот логично-ясный,Роскошный, мастерской, как было там, у тех,А сжатый севером, весь тусклый и бесстрастныйИ нет в нем радости… В нем угасает смех,Который чуется в свободной колоннаде,Огромной, правильной и пьяной светом дня…Наверно, этот граф… он рос на плац-парадеИ жил и мир, и жизнь упрямо не ценя.Да, это черствый дом. На скате косогораРассудочный квадрат, старинный, неживой…О, души мертвые пред свежестью простора!Но этот дом, он мой… Он тоже, тоже мой!А милый мезонин пристроен после. Славный,Уютный, ласковый… Голландское окноИ крыша острием. По капители явно,Что был он выстроен не так-то уж давно,В сороковых годах… как на него похожиТе, что описывал Тургенев, Полевой…Ах, там наверное болталось молодежиВ сочельник под вечер с графиней молодой!Здесь шли тогда леса, безбрежные болота,Лес напирал вокруг угрюмо, тяжело…Куда-то всё ушло… Но почему нас что-тоТерзает только тем, что это всё ушло?И кажется тогда, что сам ты исчезаешьНеумолимо в мрак, без воли, без следа…Эй, старый, темный дом, ты ничего не знаешь?Ты знаешь, но молчишь… Ты знаешь. Знаешь, да…Когда большой закат над полем угасает,И поле – Океан, неведомый для нас,И незабитое одно окно пылаетКровавым отблеском, как страшный, красный глаз,Я знаю, – ты кричишь, что этот мир – жестокий,Но ты хранишь ключи всем тайнам, ко всему,И ты хохочешь в тьму, зловещий, одинокий,Ты надрываешься от хохота во тьму!
V. «Когда чертеж окна квадратом странно-белым…»
Когда чертеж окна квадратом странно-белымНа небе вечера недвижимо стоитИ спать не в силах я, по камням опустелымИду на площадь я, на ширь звенящих плит.Иду по улицам и ветер лоб целует,Как губы бледных фей, несущих холод тьмы,На небе силуэт уродливый рисуютГромады спящие, в которых сперты мы…Есть что-то страшное в безумии их транса…И окна кое-где светло освещены,Как будто между карт какого-то пасьянсаРяд карт уже открыт, а прочие темны…На площади есть храм, огромный и суровый;Размеры площади прекрасно-велики.Санкт-Петербург, ты дал, абстрактный и свинцовый,Геометрически-красивые круги!Там ряд домов далек; там правильно построенИ царственно широк размеренный простор;Там ровно дышит мрак; там каждый звук утроенИ медлен станет шаг и долог станет взор.А храм! А, этот храм… Он мощный; он красивый.Он прост по замыслу; велик его объем.Рабы поставили в работе кропотливойЕго, как Кесаря, чтоб быть ничтожней в нем.И он таит в себе великую прохладуИ сны, страдания и чаянья веков…Темноты паперти ушли под колоннаду,Под исполинский строй торжественных столбов,Где гулы тишины и тени притаились…Прижав к колонне лоб, мы впитываем тьму,И кажется, что мы бессильно прислонилисьК груди красавицы, холодной ко всему.Чеканит время цепь немого размышленьяНа строгих ступенях, на паперти пустой,И понимаю я, что это не прощенья,А Бог могущества, Бог власти надо мной.
VI. «Ночная улица прекрасна и ужасна…»
Ночная улица прекрасна и ужасна.Змеей ползет толпы многоголовый гад,И неестественно, победно-нагло, ясноШары огромные бестрепетно горят.Толпа, как целое, свои слова сливаетВ пчелино-общий гул, идущий до небес,На перекрестках вдруг шумливо разбухает,Тасуется с другим течением вразрез;Летят стальных жуков рокочущие стаи,С глазами круглыми, пронзающими ночь;Как ящики с людьми, звенящие трамваиГлотают, носятся, выкидывают прочь…И оттого, что свет из мрака вырываетТо неприятный взгляд, то скалящийся рот,И каждое лицо мгновенно исчезает,И это всё шумит и всё ползет, ползет,Мне кажется, что я на странном маскарадеМильярдов мертвецов при сказочных огнях,И, сразу потонув в неисчислимом стаде,Я чувствую лишь страх, бездонный, дикий страх!А окна лавок их! Огромнейшие рамыБесстыдны, холодны и залиты огнем…Хрусталь сверкающий, блестящие рекламыИ кукла с вежливым, безжизненным лицом…И, сжав в отчаяньи и ненависти губы,Я, ледяной, иду, расправив плечи, грудь!..Я сам уж часть толпы, я сам оскалил зубыИ, хищный, я шепчу: пусть тронет кто-нибудь!..
VII. «Но, возвращаясь вновь, по поздним и пустынным…»
Но, возвращаясь вновь, по поздним и пустынным,Широким улицам в свой одинокий дом,Я предаюсь мечтам, как путь мой, ровным, длинным,Безбрежным, правильным… Я думаю о всем.Я создаю роман во вкусе Вальтер-СкоттаИль констатирую, что было в этом дне,Иль вспоминаю кисть то Мемлинга, то ДжоттоИ нахожу в них дух, родной и близкий мне.Но чаще мысль моя уходит в глубь загадки:Зачем, когда наш мир прекрасен и велик,Мы так трусливы, злы, так мелочны и гадки,Зачем повсюду шум, повсюду тупость, крик?Чего они хотят? Урвать в свое мгновеньеАплодисмент, покой иль даже, даже чин!Какой фантом, мираж – исканье наслажденья!Иль их теории – причины всех причин…И часта я хочу внушить себе терпимость:Всё то, что в мире есть – всё создано Творцом.И предо мной встает Всего Необходимость,Вся стройность Космоса, в котором мы живем.Творец… Творец… Творец… Но разве не насмешкаПред Целью Общею все цели нас, людей?Вся наша суета с сознанием – ты пешкаУж в предначертанном стремлении вещей?И часто мыслю я, что если бы задачуМне задал кто-нибудь – изобразить Творца –Что б я нарисовал? Я не смеюсь, не плачу,Я понимаю всё под знаком – нет конца,Так вот я, умница, что я бы по дорогамПоставить мог взамен часовенек Христа?Я отвечаю – Бог рисуется мне БогомЖестоким и большим, как неба пустота.И если б я хотел молиться, быть послушным,Я б создал идола, обжорливым, тупым,Я сделал бы его огромным, равнодушным,Ужасно-правильным, холодным и слепым.Я создал бы его в лучах надменной славы,Он был бы с волею, но был бы горд и мертв…Да, дикари, они, конечно, были правы:Не Кветцалкотль ли он, живущий кровью жертв?Я строил бы ему простые теокали,Квадраты тяжкие, где мы бы, не любя,Но деловитые, без гнева, без печали,Давали б идолу, как должное, себя.
VIII. «Да, это было так: глухой бульвар, окрайна…»
Да, это было так: глухой бульвар, окрайна.Я ночью шел… Зачем? Я шел любить, мечтать,Я почему-то был совсем необычайноИ странно ласковым, готовым всё обнять.По мокрой улице мелькали беспрестанноОбличья темные, спеша, спеша, спеша…Отдельный огонек горел под крышей странно,Как одинокая и умная душа…Чуть-чуть шел мелкий дождь и мне казалась зыбкойБульвара глубина, темнеющая там,И молча я слагал с застывшею улыбкойСонеты призракам, бредущим по ночам.Ах, эти призраки! И мне казалось – каждыйНесчастен был и слаб, и бесконечно мал,Затерян в темноте и был охвачен жаждой,Чтоб кто-нибудь его ласкал бы, разгадал…Зачем в такую ночь они еще бродили?Ведь город каменный, неведомый, большой!..И было больно мне, что все они скользили,Скрывались, шмыгали, сливались с темнотой…И вдруг я увидал – недвижная застылаКак будто женщина… далеко… на скамье…Я ближе подошел. Да, женщина. ЗакрылаОна платком лицо… Спала, казалось мне.Я рядом сел и ждал: она не шелохнулась…И стал меня страшить недвижный силуэт…Что с ней случилося? Зачем она согнуласьК коленям головой? Она жива иль нет?Быть может, это мать; она в глубоком горе;Ребенок умер, сын, прелестное дитя;Окаменевшая в отчаянном укоре,Она не чувствует ни ночи, ни дождя.Иль это нищая? Иль это… Или это…Не умерла ль она на улице одна?!Я с криком сжал плечо и руку силуэта…И голову свою приподняла она.Ужасно дряхлая, безбровая старуха,Безжизненно-тупа, глядела в темноту,Большими складками свисали щеки сухо,Уж затемненные в густую желтизну.Губами тонкими не мне она шепталаНеобъяснимое… И побрела во тьму…Согнувшись, медленно… И вот уже пропала…Я плакал, я дрожал… не знаю почему…
IX. «А иногда в тиши, когда всё странно-строго…»
А иногда в тиши, когда всё странно-строго,В душе, как призраки, медлительно растутДогадка страшная и страшная тревога –Все притворяются, что жизнь есть только труд?Вглядитесь в них, в людей!В них брезжит смутно, где-то,Сиянье странных грез, невысказанных снов,Есть поиски иль грусть какого-то ответаНа что-то, что лежит в подвалах их умов!Мы лгать обречены! Но в серой мгле пороков,Как лава под землей, как дремлющий экстаз,Есть ожидание растерзанных пророков,Застывших бледных лиц и молча страстных глаз.Вдруг будет день – Канун. Мечта, что создаваласьТысячелетьями, вдруг станет всем близка…О, если бы она когда-нибудь прорвалась,Пан-человечества бездонная тоска!Начнется шепот губ по темным закоулкамИ будет всё расти, повсюду проникатьИ станет наконец всеобщим, страшным, гулким,Но где-то в глубине, не смея закричать…Смятутся книжники, встрепещут лжи авгуры,Появятся слова, слова, как меч, как суд,Их скажет кто-нибудь, и все посмотрят хмуроИ сразу замолчат. Ведь все чего-то ждут.Железный лязг замков заполнит ночь тревожно,Угрюмо все начнут запоры починять;Раздастся шум иль крик, все шепчут: это ложно!Безумцы явятся.Их будут убивать.Все станут хитрыми, все будут сторониться,Глядеть из-под бровей, грозить кому-то в высь,И вот реченное от древних книг свершится –Внезапный, острый вопль раздастся: Бог, явись!Он будет диким, крик! Вберет он стоны «Хлеба»И стоны «Истины» и будет страшно прост,И он порвет, как холст, лазоревое небо,Раздвинет облака и долетит до звезд…И се в ответ ему, как медный глас страданий,Ударят языки восторженных церквей,Заговорят века печальных ожиданий,Заплачут женщины и обоймут детей.В прекрасных мантиях, с подъятыми крестами,Герольды горожан на площадь созовут,Пройдут процессии с зажженными свечами,Первосвященники в их голове пойдут!Там будут девушки в одеждах белоснежных,Там дети будут петь старинные псалмы,И гимны плачущих, и радостных, и нежныхРастрогают сердца привыкших к рабству тьмы.Et erit Veritas.Исчезнет мертвый, странный,Прозрачный, страшный мир, который мой удел,И встанет зрячее в безумии ОсанныВсё человечество, нашедшее предел!Но этого… не будет никогда!..
СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ
«Есть редко такие мгновенья…»
Есть редко такие мгновенья,Когда хорошо и светло.К прошедшему нет сожаленья,А в будущем нет воскресенья,Но жалко – не знаю чего.Прочту я святые страницыПоэта какого-нибудь,И вот поплывут вереницы,Живые, прекрасные лица,И что-то стесняет мне грудь…И в лицах я вижу стремленьяПечальной, понятной души,Но нет ни тоски, ни сомненья,Всё стройно в ночные мгновеньяИ славно, и грустно в тиши.Да, грустно. Свеча догорает,Шипя, потухает она…В уме моем слабо мерцают,Плывут, созидаются, таютОбрывки какого-то сна…И так хорошо, что на светеЕсть где-то еще красота,Что шумны и веселы дети,Что есть еще смелые эти,Что любят и жаждут креста,Что яркие любят одежды,Что в полночь глядят на звезду…Но полн я спокойной надежды,И грустью туманятся вежды:Себе ничего я не жду…1904
«Ветер злобный мутил, волновал океан…»
Ветер злобный мутил, волновал океан…Вал за валом на приступ бежал,И, грозя берегам, свирепел ураган,Разбивался грудью у скал…Как фаланги в шеломах, блестящей броне,Хищно мчались громады из водИ бежали угрюмо и с шумом онеНа жестокую битву вперед.Всё стремились туда, где сурово стоитИз камней вековечных стенаИ вокруг ее бешено пена кипит,Завывает и стонет волна.И летит, колыхаяся, пенистый ряд,Полный мести зловещей, к скалам…Вот удар… Грянул гром… и лишь брызги летятК ясным, звездным, немым небесам.Но бесстрашно вперед и на смену емуНовый злобный и бешеный валНес зеленую, плотную к скалам волнуИ об камень ее разбивал.И остатки волны, и крутясь, и шипя,Подымая у берега муть,Уходили опять, приходили кипя,Били мертвую, твердую грудь.Гей же, братья, ко мне! Все скорее в ряды!Все в фаланги бесстрашных бойцов,Мы пойдем умирать с смелым криком борьбыИли свергнуть твердыни оков.Братья, дружно вперед мы пойдем, как волна.Мы, кипящие злобой святой,И с скалами рабства пусть воюет она,Как немолчный и грозный прибой!Пусть у выступов скал мы погибнем в бою,Не страшны нам все жертвы борьбы,Тем, что идут на бой, звонко песню пою,Тем, что в битве находят гробы!1904, Крым. Ялта
МОЯ ЛЮБОВЬ
Нет тягостной любви и лишь полна
страданий одна любовь – Фамари и Аммона.
Трактат Авот
Я мрачен с вида.Как пирамида,Я недвижим.Рожден балбесомИ лени бесомЯ одержим.Скучал до боли,Но глазки ОлиРаз увидал!И легче пуха,Быстрее духа,Пред ней предстал.Стройна, высокаИ черноокаОна была.Полна движенья,И треволненья,И вся светла.И, как у Гретель,В ней добродетельВисит, как груз.А я вихрастый,Хромой, очкастыйИ весь кургуз.Одну надеждуЯ на одеждуЕще имел…Взглянул на брюки…Какие мукиЯ претерпел!?С тревогой тайнойВзглянул отчайноНа свой мундир…Поникли вежды…Мои надежды –Мечты, эфир…1905
«Я вспомню. Был вечер, и мебель…»
Я вспомню. Был вечер, и мебельБыла тяжела и мягка…Как лилии трепетный стебель,Была ты грустна и тонка.Да, ты на диване огромномСидела недвижно тогда,Согнувшись, в углу полутемномЯ вспомню… я вспомню… О да!В восторге, в тоске и тревогеЯ что-то тебе говорил…Какие-то жизни чертогиПостроить я звал и манил…Мы молоды были… МогучиКазались дела впереди,Но слезы и тяжко и жгучеРвались и молчали в груди…То было ли шуткою злою,Иль вдруг ты меня поняла,Но нежно и мягко рукоюТы мне по руке провела.Да, грустно улыбку роняя,Ты руку погладила мне…Я помню, моя дорогая,Я помню, как будто во сне.Ах, ты не могла догадаться.Как жаждал я робким челомК коленям твоим приласкаться.Как грустно мне было потом…И в дни, когда я понимаю,Что жизнь – безысходный тупик,Как я этот миг вспоминаю,Когда-то пронесшийся миг…Осень 1907
«Ах, в моем сердце вновь Содом-Гоморра…»
Ах, в моем сердце вновь Содом-Гоморра,Сердцетрясенье при виде прокурора!Конфетка моя да шоколадная,Что за участь у меня, да безотрадная!Ах, лишь разгонит сны мои Аврора,Всё я мечтаю, всё про прокурора!Конфетка моя! Уж не обижу я,Как поглажу его кудри, кудри рыжие!Днем ли, в саду ли, сижу я у забора,Всё я мечтаю, всё про прокурора!Конфетка моя, да леденистая,Не влюблюся я в милого, в гимназиста я!Ах, променяю всех студентов свору,Всю мою свиту я на прокурора!Конфетку куплю, да папермента я!Не влюблюся я в милого и в студента я!Всё-то взираю, ровно как на гору,Голову закинув, я на прокурора!Конфетка моя, да маргаринная!Ах ты, талия милого очень длинная!Ростом, я знаю, он мне и не впору…Всё ж я мечтаю, всё про прокурора!Конфетка моя, да маргаринная,Ах ты, ноженька милого журавлиная!Но даже росту его не шлю укора,Хоть и длиннее нету прокурора!Конфетка моя, да пол грошовая!Закажу я каблуки, да двухвершковые!Ровно в минуту он засудит вора…Нету на свете умнее прокурора!Конфетка моя, да из прилавочка,Подарю милому мыла на удавочку!Люди скажут: ах, что за умора!Что мне за дело – люблю я прокурора!Конфетка моя, да очень жирная!Ах ты, грудь мого милого, размундирная!Ах, от любви я стала даже хвора…Вот как люблю я душку-прокурора!Конфетка моя, да что за дуся я!Разве только еще в Блеха и влюблюся я?!1908 Самарканд