Чтение онлайн

Самые опасные морские чудовища обитают в глубинах развалов нижнего белья и купальников. Каждая девчонка хоть раз туда заплывала. Ведь если ты не лохушка, у тебя в гардеробе должно быть не меньше десяти пар стрингов. А это значит задерживать дыхание, когда запускаешь руки в разноцветную синтетическую гору. Это значит уворачиваться и ускользать, вертеть хвостом, но осторожно. Это значит улыбаться, когда слышишь «красивая куня» и «я твоя друга». У Юли дома целая полка неудобных китайских стрингов, но купленных — всего две пары.

Юля с особой гордостью носит джинсы со стразами на поясе и ляжках, такие низкие, что видно резинку трусов. Самая красивая куня — это про нее.

Катя что-то строчит в тетради, когда Юля заходит в контейнер. Окидывает ее быстрым взглядом, отворачивается. Говорит в пол: мать вернется после обеда, мне одной скучно.

Юля показывает фак. Катя отвечает факом, протягивает теплый спрайт, смотрит не на Юлю, а вскользь, как будто на противоположном стеллаже со стеклоочистителями и растворителями жира вдруг включили дикого ангела. Юлина мама при звуках камбио долор сразу в кресло вмораживается, прям как Катя в пластмассовый стул.

— Фу-у-у-у. Есть чипсы?

— Вот, есть с беконом.

— А крабовые че?

— А крабовые всё.

Раньше самой красивой во дворе была Катя с ее широкими цыганскими скулами на бледном круглом лице, с ее челкой цвета липового меда и черными глазами, блестящими, как свежий гудрон. Мужчины оборачивались вслед Кате, придвигались к ней в очередях, звали красотулечкой. Но у Юли уже начала расти грудь, а Катя так и ходит плоскодонкой.

Юля садится за прилавок, не глядя водит пальцем по цифрам в журнале продаж. Катя распаковывает новый товар, достает шампунь с запахом дыни, открывает, втягивает носом химозную отдушку, протягивает Юле, достает шампунь с запахом экзотических фруктов, тоже протягивает Юле. Экзотические фрукты — самый популярный запах, но всегда разный, и в этом совсем нет смысла. Как если бы крабовые чипсы всегда были разные — полный бред. Краб всегда краб — клешни, ноги…

Китаец своими клешнями гладил Юлины ноги. Китаец сказал: красавица, штору держать нада. Юлина мама сказала: купишь топ сама. Сказала: сама справишься. Но Юля взяла Катю. Топ подошел сразу. Но она, дура, решила к топу примерить шорты. Встала на холодную картонку, стянула абибасы. Это было до скал или после? Юля не помнит. Юля помнит, что Катя куда-то отошла. Опять. Опять бросила, нырнула в глубокую тень между рядами. А Юля топчись босиком в углу, зажатая между китайскими шмотками и давящим лыбу китайцем, и извивайся, чтобы чужие руки куда не надо не залезли. Юля тогда ничего не сказала, а хотелось кричать: овца, овца, дура! Мы же вместе пришли, блин! Я думала, мы вместе! Вместе! А потом Катя вынырнула рядом с красивыми сережками в ушах. Со стразами.

Юля стянула шорты. Юля стукнула по жадным клешням. Юля натянула обратно абебасы. Юля сказала: только топ, сдачи не надо. Юля смотрела на сережки и не могла оторвать взгляд.

Катя могла спросить: Юль, что случилось?

Юля бы ответила: ничего, ничего, ничего.

Просто женщина на Катиной порнокассете улыбнулась Юле, как бы говоря: а что, если Костя однажды не остановится? Китаец вот останавливаться не хотел.

Юле адски хочется курить, но она терпит, ищет глазами подходящий шампунь, находит, мысленно кладет его в сумку. Юлю не мучает совесть, она считает, что Катиной маме слишком повезло — легко ведь могла стать еще одной куней на зарплате у одного из «э, карефана-а-а». Сидела бы на солнцепеке, отгоняла рукой мух, помогала хамоватым теткам примерять быстро выцветающие китайские купальники. А владелец точки вился бы вокруг, чтобы пихнуть, накричать, облапать. Рынок — это море, и кто-то должен тонуть, такие правила. Но не тетя Света — она сама по себе в прохладном спасательном контейнере с электричеством и радио. И продает она не трусы XXL и тесные стринги, а цветочные поляны, полынные рецепты, фруктовые брызги.

Катя смотрит мимо, протягивает очередной шампунь как бы не Юле, а ее двойнице, чужой им обеим, незнакомой девке. И Юлю это бесит. Лучше бы смотрела своими огромными черными глазами, вечно на мокром месте, чтобы Юля говорила: че пыришься. От Катиного взгляда у Юли всегда чешутся руки. Этот взгляд нажимает на потаенный рычаг, о котором Юля без Кати никогда бы не узнала. Вот Катя садится рядом, накручивает на палец бесцветную прядь, и у Юли сами собой оживают руки, ноги, ей хочется щипаться, кусаться, лягаться, нажимать побольнее, напрыгивать и колотить. Две чокнутые, — говорит Даша. Вы чо, лесбы? — спрашивает Костя. Катя что, опять у тебя ночевала? — удивляется мама.

Юля отпинывается словами, она не такая. Это просто Катя. Это Катя ее доводит.

К обеду двери контейнера накаляются докрасна. Юля берет крем с запахом папайи, капает на ладонь, растирает по плечам и икрам. Типа, втирает крем против загара. Типа, они на пляже. Покупателей нет, Катина мама придет и отпустит их на Китайский. Катина мама не знает про скалы, никто не знает. А ободранные ноги и руки — это Юлька в лесу поскользнулась. Юль, ну ты под ноги смотри в следующий раз. — Да, теть Света.

Катя считает кассу и незаметно щурится на Юлю. На Кате джинсовые шорты, розовая майка, тушь слегка потекла от жары, русая челка налипла на лоб. Солнце выжигает брусчатку у порога до ослепительной белизны. Тень от контейнера кажется черной и глубоководной, долетевший с моря ветерок играет зеленой оберткой дынного мороженого. Люди медленно идут мимо, подрагивая очертаниями в горячих потоках. Мужчины без маек, женщины в футболках и топах, подкатанных по самый лифчик. В гараже туда-сюда водит головой вентилятор, чайной ложкой размешивает горячую клейковину воздуха. Радио шипит про девочку с плеером, девочку с веером. Катя подпевает с закрытым ртом.

Юля говорит:

— Кать, харэ мычать. Пойдем курить!

— Мама ша придет, спалит.

— Не спалит, эта тропическая химоза че хочешь перебьет.

— А как же магаз? У меня нет ключей.

— Да мы тут за углом, че ты как я не знаю.

Я и сама сходить могу.

Юля смотрит, как Катин взгляд носится из угла в угол, как таракан, которого чуть не прихлопнули тапкой. Карабкается по витрине к кассе, торопится к ведру со шваброй в дальнем углу, водит черными зрачками-усиками по раскаленным железным ставням.

— Ладно, я прикрою, — говорит Катя. — Типа, обед.

Всего пара шагов, и они стоят в тени контейнерного ряда, пуская дым и рисуясь. Жар от стен плавит голоса. Женщины их не замечают, мужчины оборачиваются и трогают глазами. Юля захватила с собой крем и трет руки и шею.

— Жесть, понюхай, ваше не воняет!

— Да. четко. Оставь мне тоже, а то ты увлеклась.

— Кать, ты че, крем зажала?

— Забей, куплю его тебе.

— Да я сама куплю, блин, я не бомжиха.

Катя хочет что-то ответить, но тут ее глаза становятся большие, как тарелки для микроволновки. Юля смотрит туда же, куда и Катя, и видит Катину маму, которая заходит в контейнер. Юля тушит сигарету, натирает Катины руки кремом, принюхивается, натирает Катину шею кремом и немного трет кончики волос. Достает подтаявший орбит, кладет две подушечки на язык, протягивает две Кате, та трясется. Тогда Юля щиплет Катю за плечо, сильно сжимает локоть, заглядывает в глаза:

— Не ссы, скажем, что вышли за водой.

— Ну да, а где вода?

— Выпили.

В контейнере вибрирует воздух, Катина мама считает деньги в кассе, бумажку за бумажкой, копейку за копейкой, не смотрит на Катю, говорит:

— Катюха, ну и что это значит? Где это ты шароебилась?

— Да мы за водой…

— Японский городовой, Катька, совсем, что ли? А если бы нас ограбили?

— Теть Свет, ну не ограбили же?

— Нет.

Тетя Света прекращает считать кассу и удивленно смотрит на Юлины сережки.