Чтение онлайн

В пятницу Даша просыпается, тянет одну руку, потом другую, продирает глаза, смотрит наверх, сверху свешивается Димасик, но не целиком, только нога лениво болтается. Даша идет на кухню, пьет компот прямо из кувшина, чистит зубы, греет в духовке хлеб, мажет мазиком.

Потом Даша сует пальцы в рот, надевает топ, красит губы, красит глаза, поднимает волосы, чтобы не закрывали сиськи. Пишет в дневник: СЕГОДНЯ ДИСКАЧ, смотрит на усатую барби и изо всех сил бросает дневник в угол, так. что розовый корешок трещит и рвется. Даша все исправит — не пойдет до мусорки, чтобы не драконить Маню. Не пойдет во двор к Жеке, не будет спускать глаз с Юли весь вечер. Ясно?

Когда в песочницу приходят дети, Даша думает о Димасике, мелком липком засранце, который лапает собственную сестру, жалуется на Дашу маме, портит ее веши. Если бы Жека пнул Димасика, Даша бы его убила.

Малые из ОАО «Лучик» похожи на пупсов, с которыми Даша любила играть в детстве. Можно было бросить такого пупса в кусты и представлять, как он подружился с воробьями. Эти малые дружили со всеми: с муравьями, с воробьями, с сороками и воронами, с дворовыми кошками, с мелкими шавками, все как одна похожими на Маню. Даша завистливо вздыхает, она даже с Юлей не может нормально дружить, не то что со всеми остальными.

Закатное солнце закипает там, где из трещин и углов торчат горящие бошки одуванчиков. Даша закипает вместе с ним.

Вообше, Даша манала. И дискач, и Жеку. И Юльку туда же, могла Дашке Жеку оставить, ее бы не убыло. Теперь топчется Дашка вокруг Юли, вместо того чтобы с Серым в углу обжиматься. А Юля вообще чуть ли не стриптиз выдает, понятно, почему Жека ее в тубзик потащил. Жека кружит акулой, но при Даше стремается на Юлю набрасываться. Так они весь дискам и тупят — Даша вокруг Юли, Жека вокруг Юли, и все в обломе. Плачь, Юля, плачь, танцуй, танцуй.

Юля потом говорит: отстойный дискач, никто даже за жопу не помацал, блин. Но видела, как Серый на тебя пялился? Реально запал, отвечаю. Ты, главное, не жмись как целка, а то у тебя там все зарастет скоро, будешь как моя математичка.

Даша пишет в дневнике: овца тупая.

Могла бы и запомнить, что Даша ее спасла.

Лешик с одноклассником как-то шли из школы по дороге, которая на пляж Рица ведет. Видят — мужик бежит, неторопливо так, подумали еще, что он на пробежке. Тут рядом притормозила точила, оттуда вылезли двое, молча затолкали мужика в багажник и уехали. В сторону Рицы как раз. Все знали, что это значит. Будут топить.

В другой жизни Катю сбила электричка. Забралась на Катю своими гусеничными ножками и перемолола в труху и прохладный влажный песок. Катя только и успела подумать: как удачно, как хорошо. Лучше, чем быть непрожеванным хлебным мякишем, слякотным головастиком, взрослой кассетой со стертым названием. Экран мигнул и погас. Озабоченная.

Утром Катя наконец-то устанавливает симс. Дальше все, конечно же, пойдет не так, но начало дня Катя проводит просто превосходно: создает семью Ладошиных, а чуть позже — семью Кривоуховых. Семья Ладошиных сгинет в пожаре, а семья Кривоуховых утонет в бассейне, из которого вдруг исчезнут все поручни. На новеньком кладбище шесть могилок, и симы из третьей семьи приходят над ними порыдать.

Катя тоже рыдала весь прошлый год. Родители говорили: потерпи, потерпи, зато школа какая хорошая, лучшая городская! Наверное, думали, что Катя специально скручивает вентили слезных желез, чтобы их, родителей, разжалобить, склонить на свою сторону, как в детстве, когда плакала в магазине, чтобы ей купили новую куклу. Поэтому притворялись, что у Кати на самом деле все хорошо. И вообще че рыдаешь — никто не умер.

Это со стороны всегда кажется, что ты расплакалась внезапно и на ровном месте. Но каждому плачу предшествуют взгляды в одну точку. Много взглядов в одну точку, будто приклеенных. С онемевшим ртом и внутренностями, прокрученными через мясорубку. С мыслями о плохом, очень плохом и ужасном. Об остром канцелярском ноже. О последнем этаже девятиэтажки. О темных глубинах проруби. А потом происходит что-то, что уже сто сорок раз становилось причиной долгих взглядов и ужасных мыслей, и вот сто сорок первый оказывается лишний, и невидимая плотина внутри тебя исчезает как по щелчку пальцев. Будто этот отчаянный водопад слез может наконец-то что-то решить.

Кривоухову в классе зовут то Кривожоповой, то Кривохуевой, а Ладошину зовут Шурoй за щербу. Закон школьных джунглей гласит, что им за это ничего. А все потому, что Кривоухова и Ладошина смеются громче всех Катиных одноклассников, вместе взятых, и пинают по полу портфель. Катин.

Кривоухова еще кричит Кате: че ревешь, лохушка?

Катя неловко защищается: блин, дура, отдай.

Ладошина нависает над ней, как бита во время игры в лапту: че сказала? ты кого дурой назвала, ебанашка?

Катя пищит: никого!

На что Кривоухова почти по-доброму ей говорит: сначала по понятиям научись общаться, овца, а то снова говна поешь, как зимой.

Катя вспоминает, что случилось зимой, и вздрагивает. Тогда объявили санитарный день, и весь класс мыл и скоблил кабинет литературы. Кривоухова и Ладошина вызвались драить полы, так что скоро грязное ведро оказалось на Катиной голове, а разбавленная водой уличная чача [10] — на белой блузке и мягком светлом свитере (мама очень хотела, чтобы по Кате было видно, что она из хорошей семьи).

В тот день Катя пробиралась домой перебежками, прячась по подворотням и продуктовым. Во-первых, даже под китайской дубленкой мокрое и холодное оставалось мокрым и холодным. Во-вторых, девочки. Девочки думали, Катя крутая. Умная. Богатая. Не то что они, из обычной школы, где учителя бухают прямо на уроках, а директрису в лицо называют Гориллой.

Катю перевели в школу «для умных» год назад, и она боялась признаться Юле и Даше, что ее там называют лохушкой.

Потому что Катя инстинктивно догадывалась, что Юля и Даша, раззадоренные зовом школьных джунглей, тоже хотели крови, хотели тыкать пальцем и смеяться. Кате казалось, они что-то подозревают, что-то такое было в их взглядах и перешептываниях, когда Катя отворачивалась. После санитарного дня стало совсем неспокойно: а что, если Катю в таком виде запалили? А что, если слухи о Катиной отстойности выбрались за пределы школы «для умных»? И Катя придумала план. Катя сказала девочкам: а знаете, у меня в классе есть Таня, лохушка, ее все дрочат. Таня из нашего дома, из первого подъезда, ага. Такая, типа, с проборчиком «посмотрите на меня какая я правильная целка». Овца очкастая. Надо ей это, а то че она.

«Это» оказалось собачьим дерьмом, которое Катя собрала в целлофановый пакет и повесила на ручку Таниной двери под громкий гогот девочек. Прикол был в том, что, если повернуть ручку, все вывалится и размажется. Таню родители заставили отмывать дверь, пока не заблестит, и она потом очень долго смотрела на Катю в школе. Неделю назад у них чуть не случилась дружба.

Катя выдохнула. Она снова стала для девочек неоспоримо крутой, четкой Катей. Катей, которая звонит в чужие двери и с хохотом убегает. Катей, которая может сказать кондукторше в автобусе: пошла в жопу, пизда старая. Катей, которая выкуривает сижку в один затяг.

Но Катя знает, что она не такая. Что она — странная. И что эта странность рано или поздно прорвется и все испортит. Так и произошло. Началось все с похода на море, но на этом не закончилось. Если бы закончилось, то, может, и обошлось бы.

Так что утро с симс как затишье перед штормом. В обед отец кричит из спальни: Катя, чипсы купи сходи! И колу! Во дворе никого нет, ни Дашки, ни Юли, даже мелочь вся как в воду канула. Ровно секунду Катя тонет в этой внезапной пустоте, а потом замечает теть Валю, их дворовую сумасшедшую. Та замерла у стены и смотрит куда-то наверх. Даша с Юлей зовут ее вонючкой. А вот Катя — странная. Кате теть Валю жаль. Поэтому она подходит поближе и тоже смотрит. Выжженный на солнце кирпич цвета выброшенной на берег коряги, разноцветные балконы, у некоторых на выносках сушатся листы ламинарии, развевающиеся на ветру как волосы инопланетян. Только у трех человек во всем доме балконы застеклены. Когда в Южном выключают свет, Катя с девочками выходят на балконы и болтают до самой ночи, пока у них дома не догорят все свечи.