Чтение онлайн

— Девки-и-и, а прикиньте, свет никогда не дадут? Че тогда делать?

— Снимать трусы и бегать!

— Да дадут уже скоро, че ты.

— Вот бы на дискаче свет рубанули!

— Ты чего? Ваше дура?

— Офигела, что ли? Овца.

— Типа, без света все пересосутся?

— Ну, типа.

— Юль, малая дело говорит.

— Базара ноль.

— Слышали, теть Валя в расстегнутом халате по району шароебилась? Все сиськи наружу.

— Да ла-а-адно!

Теть Валя вдруг в один прыжок дотягивается до Кати и сжимает ей локоть крепко, до синяков.

— Оленька…

— Я Катя.

— Солнышко, а вот помоги бабушке в квартиру попасть, столько хожу тут, никто не поможет.

— А ключ где? Как вы вышли-то? Или дверь захлопнулась?

— Захлопнулась, милая, захлопнулась. Ты худющая какая, вон, в форточку пролезешь небось. А там ключик мой. Найди мне ключик, Оленька, Христа ради…

— Я Катя.

Катя берется за уступ — чуть ниже окон первого этажа тянется серая бетонная юбка, обтягивающая дом со всех сторон, похожая на толстую грибную ножку, из которой растет пятиэтажка. Если закинуть на нее ногу, можно подтянуться на выступающих кирпичах и добраться до тети-Валиного окна. Катя подтягивается, впивается в выемки между кирпичей, но пальцы сразу соскальзывают. Рядом охает и крестится теть Валя, нетерпеливо поглядывая на окно. Были бы здесь Ладошина и Кривоухова. сказали бы: фу. лохушка.

Во двор въезжает, жужжа от удовольствия, Костя на своем мотике. При его появлении тигровые лилии на клумбах начинают шептаться и качать рыжими головами. Из-под шлема на Катю смотрят жадные глаза. Катя невольно проверяет, не разошлась ли молния на шортах. Внутри прижимал уши маленький зверь — бежать.

— Ой, сынок, а подсоби бабушке, ключик достать пытаемся с Оленькой, да вот видишь, высоко как.

Костя идет к ним вразвалку, как сытый пес к куску мяса. Катя вздыхает: надо потерпеть, говорит у нее в голове мама; зато вон какой богатырь, говорит у нее в голове теть Валя; это просто такая игра, говорит Юля. Костя берет Катю за талию и поднимает, будто она ничего не весит. Катины ладони скользят по оконным стеклам, ноги пытаются встать на уступ, но Костины руки не помогают, они только спускаются ниже, хватают Катю за ягодицы, лезут пальцами туда, где стыдно и больно. Катя кричит: хватит! хватит, блин!

Костя только сильнее ее сжимает, так, что Катя начинает молотить ногами во все стороны и вдруг отталкивается изо всех сил. От неожиданности ударяется лбом об оконную раму, но успевает зацепиться руками за края форточки.

Катя, кряхтя, втягивает себя в узкое пространство форточки, Костя снизу не то лапает, не то подталкивает ее за икры. В конце концов Катя валится вперед головой на кухонный стол и еле успевает подставить локти. Сандалиями Катя сносит с подоконника какие-то цветы и пепельницу, колени больно отбивает о чугунную батарею.

Катя оглядывается. С той стороны окна солнечный полдень, над зелеными космами сопок раскинулись морскими звездами перистые облака. солнце ярко отражается в ковре из одуванчиков. тени деревьев чертят на асфальте аккуратные прописи, а с Катиной — только удушливый сумрак бабкиной хаты. Все вокруг плывет в грязно-оранжевой дымке и колышется выцветшими тряпками. Копошится. Тряпки у теть Вали развешены в самых неожиданных местах: под раковиной, на кухонных тумбах, в проеме вместо кухонной двери. И все воняют мочой и больницей.

— Оленька, ключик на кухне посмотри! Может, завалился куда!

Катя вдруг ощущает себя в уебищном форте боярд, где вместо банки с пауками не стиранные пятьдесят лет тети-Валины панталоны. А главное испытание — Костины липкие пальцы, от которых Кате никак не отмыться.

Прямо напротив кухни — дверь в подъезд с маленьким светящимся отверстием почти посередине. Катя с детства боится смотреть в глазок и только спрашивает: кто там? Вдруг там темнота дула, из которого прилетит пуля? Одной девочке так мозги вышибли, потом дверь, ну и вынесли все: телик, видик, магнитолу. У Кати дома тоже все это есть, и она вздрагивает от каждого звонка.

Воздух в легких заканчивается, стены квартиры как будто сдвигаются. Нужно поскорее отсюда выбираться. Катя зажимает нос рукой и смотрит на столе, под столом, под тумбами и на подоконнике. Находит хрустальные рюмки, блок беломора, мертвых тараканов в россыпи черных тараканьих яиц, десять пыльных копеек. Ключа нигде нет. Только синий в желтый цветочек халат на соседнем кухонном стуле живет своей жизнью, развязно раскидывает полы и рукава, топорщит засаленные карманы, мол, давай, потрогай меня, засунь в меня свои руки. Теть Валя иногда бродит в нем по двору, пугает детей глубоким вырезом. Выгуливает эту мерзость. Впрочем, Катя уже не уверена, кто кого выгуливает.

Таковы правила форта боярд — без мерзкого, гадкого, липкого, копошащегося и склизкого нет награды. Катя пересиливает себя, ощупывает карманы халата и чувствует, как все ее сим-статы меняют цвет на красный. Досуг — красный. Бодрость — красный. Гигиена — мигающий красный! Пальцы ползут по грязной ткани, как по огромному слизняку, к горлу подкатывает тошнота. И вдруг нащупывают холодное и твердое. Ключ!

Катю смывает из квартиры теть Вали огромной волной облегчения. Она стоит на лестничной площадке и не может отдышаться. Теть Валя уже тут, тянется к Кате, чтобы обнять, напоследок надухарить запахом немытого толчка:

— Оленька, ну что там мой ключик? Нашла, родненькая?

Катя молча выпутывается из тети-Валиных тощих объятий, отдает ключ и идет домой.

Отец с порога набрасывается. Где чипсы? Колу тоже не взяла? Что значит забыла? А голову ты свою не забыла? Че молчишь как контуженная? А это че, ты где там на коленях ползала? По подвалам ползала, говорю? А че бомжом несет, а? В глаза смотри, ты че, с бомжом обжималась? Не реветь. Кому сказал, не реветь!

Катя становится прозрачной и тихо журчит: нет, пап, упала. Нет, пап, сама. Резинка просто в подвал соскользнула. Получает подзатыльник и совсем сливается со стеной. И в кого ты такая мямля. Наверное, нам тебя в роддоме подкинули.

Иногда Катя мечтает жить в детском доме.

Там никто не скажет: ты мне не дочь, говорят, там вообще никому до тебя дела нет.

Наверное, Катя в этот момент столбенеет, потому что отец не в полную силу, но ощутимо бьет ее обратной стороной ладони по лицу. Катя чувствует, как лицо лопается, течет и растворяется в ядовитом дыме, похожем на смесь серной кислоты и бензина. По телику говорили, такой ожог несовместим с жизнью.

Мама отца выгораживает: Кать, да он тебя любит. Просто ему сложно держать себя в руках. Работа в море нервная, Кать. Надо потерпеть. Но отец сводит Катю с ума. То говорит, что она самая красивая девочка во дворе, и дарит столько денег, что Катя до тошноты объедается дынным мороженым, то делает ей больно. Катя ощущает себя черной мишенью в тире, и отец множит и множит в ней пустоты, через которые просвечивает Катина неидеальность, Катино неумение быть хорошей дочерью. Когда отец уходит в море, эти пустоты зарастают, и Катя обратно становится целой. Но с каждым разом они зарастают все медленнее и медленнее.

Отец говорит: пойду на рынок мамку покормлю. Чтоб до моего возвращения везде пыль протерла, ясно? И пропылесосила.

Отец дышит тяжело, хрипит, как после бега. Ждет, наверное, что Катя что-то скажет, но Катя молчит. Тогда отец наконец уходит. Хлопок входной двери в домашней тишине как взрыв карбида. Кате этим взрывом срывает башню. Она включает на отцовской стереосистеме громкое кричащее музло. Мощные биты врезаются в Катино тело, подбрасывают ее и толкают, но не так, как Костя, не так, как папа. Звуковые волны качают Катю вверх и вниз, и она почти касается головой потолка. Под смэк май битч ап Катя сметает пыль с подоконников и столешниц, с телевизора, тумбы и плинтусов, открывает дверцы шкафов, стирает пыль со шкатулки с долларами, с японских статуэток, испанских вееров, африканских масок.