Чтение онлайн

Юля берет только ненужное. Забытое. Спрятанное в темноте. Правда, иногда оно совсем на виду. Как Катины сережки со стразами. Совсем одни на черной пластмассовой нежизни стола. Юля гладила их и утешала, качала на ладонях, согревала, отнесла домой и спрятала. Катя даже не заметила, спросила, сколько ложек сахара положить ей в чай. Три, потому что бог любит троицу.

Обычно Юля бьет себя по рукам, обычно Юля не ворует у подруг. Но когда форма предметов совпадает с формой ее пустоты, она не может удержаться, она прижимает их к груди и крадется вдоль стен, как розовая пантера. Прячет в ящик, запирает на ключ. Обычно Юля берет деньги, деньги легко исчезают — в карманах мамы, в карманах маминого очередного. У Кости брать опаснее всего, он пересчитывает. Но брать у Кости приятно и правильно. Тысячи хватит на три литровых отвертки и пакет мармеладных червей, чтобы блевать с привкусом малины и колы. Когда зарплата, можно взять две тыщи, а то и пять. Позвонить сначала Кате, потом Даше. Красться вдоль стен втроем, потом через дорогу, потом вдоль китайских гостинок [11] — в единственное на районе кафе, где стены кремово-ванильные, где на столиках белые салфетки, где официантка с красными губами улыбается и приносит три вазочки мороженого. С мармеладом и консервированными персиками. Катя радуется как малолетка, Даша начинает стучать ложкой по дну раньше всех.

Юлю торкает ощущение выкраденного у безрадостных дней праздника, ненастоящего дэрэ, на который приглашены только они втроем. Если Юля киношно разведет руки, девочки встанут за ней и поддержат. Стопроц. И тогда никто опять не уснет с сигаретой на диване, не случится пожар, не будет кричать мама, а прошлого отчима не повезут на скорой. И она не останется одна с Костей дома у Даши, задыхаясь, отпинываясь, боясь закричать.

Дашка спросила, что случилось.

Ничего, ничего, ничего, ничего.

Просто Юлина мама сказала: ночевать будем у Даши, но кроватей мало, так что Юля, Костя, спите на одной. Да не будет он к тебе приставать, придумала тоже.

Однажды Юля увидела на море выброшенную на берег медузу, огромную, как Костин шлем для мотика. Она лежала на берегу, уставшая и неподвижная, как Юля после Костиных рук, и в ее желейное тело тыкали палками дети. А их мамы голосили издалека: не трогай, она ядовитая! Юля хочет стать ядовитой. Хочет научиться жалить.

Втянув щеки как в рекламе, Юля втирает тонак, надевает кольца, красит ресницы в синий. Катя просит быть к двенадцати на рынке.

Это значит: грязный контейнер, полки от пола до потолка с цветными баллончиками фа, подвязанными бечевой рецептами бабушки Агафьи, нивеей, гарньером, чистой линией и прочими баночками, тюбиками, крышечками, которые зимой легко помещаются в рукав дубленки. Летом можно незаметно сложить шампунь или дезик в рюкзак, но не то, не то. Нет легкости, нет свободы. Есть долгие часы распаковки, принюхивания, споров, что ваниль круче шоколада. Еще можно подставлять сгиб локтя под струю освежителя и ждать, пока тело не наполнится прохладной анестезией, арктическим безразличием. Альпийская свежесть. Горная лаванда. После дождя. Юля попробовала их все — все равно что пускать лед по венам.

Раньше Юля любила садиться в узкий темный коридорчик между полками и читать описания разноцветных баночек, даже сама напрашивалась с Катей на рынок. Но сейчас Юля смотрит в окно и крутит большим пальцем колесико зажигалки. Порнушной зажигалки, на которой тетка трогает сама себя за буфера. Розовые, как на Катиной кассете.

Зажжется три раза подряд — Юля пойдет. Не зажжется два раза подряд — Юля останется дома и будет смотреть на тень от паутины, подрагивающую на сквозняке. Они с Костей три дня с утра до ночи белили стены, но запах так и остался. И Юле снится, как огонь ползет по ее животу, как ярко вспыхивают волосы и искры поджигают все вокруг: новый диван, шкаф с бабушкиным хрусталем, видик, который притащил мамин этот.

Катя еще сказала: вау, реально как после пожара! — Так был пожар, дура.

Катя любит, когда ничего не меняется. Любит притворно скулить: мам, ну что там, мам, ну покажи. Любит, когда Юля сидит рядом и размазывает по запястьям дорогой крем. Она сто раз распаковывала эти коробки, но мечтает распаковать в сто первый. Катина мама всегда поддается: открывает коробки с новым товаром и дает пощупать, понюхать. Потому что знает — это лучше, чем дочь потом тайком, дикой лаской будет лезть в баночки с кремами и гелями, тыкать в них грязными пальцами и оставлять невидимые следы вандализма. И что, что покупатели не заметят? Все равно Катиной маме неприятно — будто она сама откусила от каждого яблока и выставила их на продажу.

Юлю бесит, что Катя постоянно ее зовет помочь: то с уборкой дома, то в магазине. Как будто Юля прислуга ей или нянька. А Кате и правда нужна нянька. Катя никогда не смогла бы пережить пожар. У нее что-то сломалось бы или замкнуло. И все сгорели бы. Или утонули. Как тогда, на скалах. Юля не хочет к Кате, но Даша умотала на дачу с родней, оставила Юлю одну и без особого выбора. Поэтому Юля щелкает зажигалкой — ее последний шанс слиться.

Щелк. Сгорает паутина под потолком.

Щелк. Сгорает выбившаяся из топа нитка.

Щелк. Сгорает Катин волос, прилипший к Юлиной подушке.

Рядом на диване вытягивается Костя и щелкает пультом.

Щелк. Щекастый дядька бубнит про рост ВВП и стабилизацию рубля.

Щелк. Красивая ведущая с укладкой и губами рассказывает о том, как доходы граждан растут.

Щелк. Растущая роль России на мировой арене.

Щелк. Увеличение золотого резерва и рост цен на нефть.

Интересно, знает ли Юлина мама, как все классно? И почему тогда она без конца прыгает по мужикам, чтобы дома были деньги?

Костя говорит: смотри, малая, в великой стране живешь.

Юля закатывает глаза, говорит: ладно. Говорит: я пошла. Надевает сабо на платформе, с таких один раз упала — на всю жизнь дура. Красит губы розовым блеском, смотрит на часы, проверяет пачку парламента на дне сумки. Снова смотрит в зеркало — зеркало подсказывает, что к синим ресницам нужны цветные сережки. Желательно со стразами. Открывает, надевает, закрывает. Хлопает дверью. Пока-пока.

На улице Юля снова щелкает зажигалкой. Ей не дает покоя вертлявая скользкая мысль-головастик, которую никак не ухватишь, не поймаешь. Юля забыла о чем-то таком, о чем нельзя забывать. Эта чесотка в голове отвлекает Юлю от важного — быть начеку, смотреть под ноги, где асфальт изрыт угревыми рытвинами, как кожа маминого очередного. В этих ямах застревают и буксуют японские иномарки. Юля тоже буксует, обходит каждую неровность по четко очерченному контуру, будто вырезает ножницами — вжик-вжик. Ну что, навернулась со своих ходулей? — спросит Костя. Иди в жопу, — скажет Юля. В этих сабо Юля почти одного роста с Костей и почти его не боится.

Юля, конечно, опаздывает, но не сильно. До рынка в кроссах пять минут, на Юлиных платформах — все пятнадцать. Но ничего, Катя подождет.

На рынке сложно по-настоящему заскучать, там каждый день — немного праздник.

Юлина мама покупает на рынке хлеб, молоко, семечки, макароны на развес, подсолнечное масло, резиновый коврик в ванну, сабо Юле, крем для рук, мыло, шампунь, «лизуна» в баночке, надувной круг, хлебницу, солнцезащитные очки, новую расческу… а топик сама купишь, Юля, вон какая уже вымахала, че мне с тобой по рядам тереться.

У топика рукава в сеточку, в нее Юля ловит взгляды продавцов — темные, подводные. Юля ныряет поглубже и неспешной медузой плывет вдоль китайских рядов, и над ней ветер надувает синий брезент, гонит волны в полумрак прилавков с батарейками, кепками, наручными часами в форме покемонов и топиками с Титаником. Если Юля расставит киношно руки, китайцы на них навесят фенечки, резиночки, браслеты из цветного пластика, розовые, зеленые, красные, радужные. Зазовут в прохладный грот раздевалки, где босиком на картонке она не сможет сбросить их руки с плеч и коленей. Рынок — это море. И на его дне есть акулы, скаты, осьминоги.