Чтение онлайн

И сделала погромче радио, где ведущий купался в подробностях: автобус номер тридцать один, группа подростков, пожилая пара из Таджикистана, выдавили пальцами глазные яблоки.

Отец переспросил: что? на чурок напали?

Он, как обычно, листал своих монстров вселенной, где на обложке мускулистые демоны лапали голых женщин с грудями, похожими на футбольные мячи. Над кружкой с крепчайшим чаем кружил, похожий на маленькую вьюгу, пар. Из кухонного окна водопадом срывалось утреннее солнце и заливало декоративную корзинку со свежими яблоками, корейскую пачку мягких салфеток, вазочку с печеньем, подставку под стакан с изображением Венеции. Радио говорило о какой-то другой, далекой жизни, и Катя читала по лицам родителей, что жуткие новости из Владивостока только убеждали их в правильности решения переехать в маленький город, купить тяжелую железную дверь, повесить на нее три замка, один из которых — настоящий гаражный, за таким прячут самое ценное: иномарки, доллары, новые видики, красивых жен.

Но Катя при слове «чурки» вздрогнула — так называли и Юлю. То пиздюшня во дворе, то неприятные тетки на рынке, а иногда даже Юлин собственный брат.

За окном качал кроной молодой дуб. Однажды Катя обнаружила, что, если чуть-чуть раскачиваться вместе с его листвой из стороны в сторону, можно представить, что тебя здесь нет. Родители заметили Катины отключения и пообещали сдать ее в дурку, если еще раз застанут за этими закидонами. Но Катя продолжала отключаться, вот и в то утро начала раскачиваться, для вида натирая моющим средством уже чистую тарелку.

Мама почуяла неладное и ударила ладонью по столешнице: Катерина, а крошки кто уберет? Пушкин?

И Катя бросилась к столу, ожидая новых вопросов, требующих незамедлительного решениям мусор кто вынесет? а полы кто помоет? а стирку кто разберет? Неправильный ответ на каждый из вопросов мог стоить подзатыльника или даже ремня.

Но главный вопрос задал отец. Он вдруг повернулся к Кате и весело спросил: Катька, а жених-то твой где?

Катя попыталась утопить ответ в мыльной пене. мол, где-то далеко, пап, наверное, где Берингов пролив и пролив Ла-Манш.

Но отец не унимался: что ты там мычишь? приведешь домой чуркобеса, обоих за дверь выставлю.

Мама сказала: не дави на ребенка; отец закричал: а ты мне, японорама, не указывай, как дочь воспитывать, еще не ясно, кого ты тут мне вырастила. Мама сказала: так воспитывай; отец закричал: да ее уже, судя по всему, поздно воспитывать, пора перевоспитывать.

Катя вырвала себя с корнем из затертого линолеума и понеслась прочь, пока отец не переключился на волну «ты мне не дочь» и «можешь не возвращаться». А эту волну отец ловил часто, глядя на бледные Катины ноги, в то время как сам он летом становился почти черным, таким, что одноклассники как-то спросили у Кати, у нее что, отец негр? Обычный отец, сказала Катя.

Обычная подруга, еще говорила Катя, когда кто-то называл Юлю черномазой. Кате казалось, что у Юли кожа как кофе с молоком, так и хочется уткнуться носом в шею и вдыхать запахи какао и корицы.

Однажды, когда у Кати начались эти дни прямо на пляже и по ногам побежали красные ручьи, она застыла, испуганно прижав руки к животу. Отец тогда еще отвернулся и сказал в сторону: что, не могла в другом месте дела свои сделать? Юля. которую Катины родители всегда брат с собой на морс, подошла к Кате и закрыла ей ноги пляжным полотенцем. Юля всегда умела сделать так, будто ничего страшного не произошло, будто это просто игра — кто быстрее добежит до машины с обмотанным вокруг ног полотенцем.

Красивые загорелые Юлины ноги. Огромные загорелые плечи отца.

Это Катя неполноценная. Бесцветная. Бесформенная.

Она выбежала на улицу в домашнем растянутом и рваном и рухнула на лавочку у подъезда всем весом отцовской нелюбви, отчего-то тут же заплакав, и только удивленно заикала, когда к ней подсела Лиза, закуривая сигарету, крутая, как из кино. И сказала Кате: малая, твои подружки мне сказали, что ты странная, типа, по порнухе угораешь. А мне, — продолжила Лиза, прерывая Катины слезы, — кажется, что ты из них самая четкая. Да, Аня?

Аня стояла в стороне, такая скучная и худая рядом с живой и грудастой Лизой. Аня скривила губы, она вообще не понимала, какое Лизе дело до пиздючек. За Лизой слава озабоченной ходила уже много лет, и ей нужна была сестра по несчастью. Лиза так и отвечала на вопрос, что это за мелкая за ней на ветру колышется, как пакетик из-под крабовых чипсов. Моя сестра, говорила Лиза. Сводная, добавляла она, когда ее подружки переводили взгляд на Катины русые лохмы.

Катя была счастлива. Каждый раз, когда девочки избегали ее, не отвечали на звонки или прикрывались делами по дому. Катя открывала телефонный справочник, где на последней странице аккуратно вывела Лизин номер. Они с Лизой гуляли по Южному, поднимаясь к укромной беседке, спрятанной в лесу возле районной поликлиники, и там болтали до самых сумерек. Или гуляли под пластиковыми пальмами, выросшими из пустых кадок возле нового супермаркета. Малая, говорила Лиза, тебе просто нужен поц.

Катя кивала.

Катя вообще часто пыталась подстроиться и притвориться, слиться с окружением, как камбала с песком. Учила наизусть пустые, как белокурая голова барби, песни Бритни Спирс, клеила в специальную тетрадь вырезки из журналов и рисовала сердечки вокруг Тимберлейка. Иначе никакой дружбы Кате, только издевки и обидные прозвища в новой школе.

Минус сто очков Гриффиндору за перечитанного сто раз подряд узника азкабана.

Минус сто очков Гриффиндору за одинокий танец под продов на дискотеке.

Как старую резинку для волос, как песню аквы, перепетую плюшевой собакой, как облепленный пылью и крошками лизун, Катя выбросила себя в темный угол к остальным сломанным кубикам Рубика и серебряным книгам сказок. И ждала, что кто-то однажды вытащит наружу все ее неровные сколы и липкие подробности, протрет мягкой фланелевой тряпочкой и выставит на свет, как главную драгоценность. Но пока всем было достаточно того, что у Кати русое каре и модный шмот.

Одна Лиза разглядела в Кате нечто большее, игру, которая недоиграна. А потом заявила, наматывая Катино обожание на кулак, как резинку-скакалку, что любая восьмиклассница только и мечтает, что сосаться с мальчиками, как крутые девчонки. Лиза пообещала срастить Кате нормального пацана, чтобы не лох и не шестерка.

Чтобы защитил Катю, когда на улице к ней подойдут Кривоухова и Ладошина, скажет: это моя крутая девчонка, идите на хуй, овцы беспонтовые. И никто не скажет: ни хуя, че у тебя, дай поматериться. Никто не заберет у Кати любимый плеер, ее единственный способ не думать, не думать, не думать. Никто не разбудит в Кате желание лечь в огонь и сгореть, подняв тучу мошек-искр. Сесть на рельсы и зажать уши, чтобы не слышать гудок электрички. Упасть в черные волны прилива.

Чтобы Катя не потащилась потом одна до Китайского, перебирая в пальцах порванный Кривоуховой и Ладошиной провод от наушников, и не лежала до самого вечера животом на горячем песке, ощущая, как солнечные лучи падают прямо сквозь нее и уходят глубоко в песок вместе с рыданиями. Песок налип Кате на лодыжки, колени, бедра, живот и грудь, и Катя не стала его стряхивать. Она донесла до города, и город стал из песка.

Город, где земля всегда уходит из-под ног, где всегда все идет не так.

Поэтому когда Лиза взъерошила Катину копну и спросила: ну что, малая, уже представила своего Тимберлейка? — Катя поняла, что Лиза наконец-то придумала для Кати пару.

Увы, Катя могла представить только большого старшего из последнего отряда в лагере, куда родители ее отправили прошлым летом, будто смахнули хлебную крошку с обеденного стола. Он поймал Катю на прощальной дискотеке и прижал к себе так сильно, что Катя подавилась криком и задержала дыхание. Старший довольно лыбился, пока Катя не вцепилась зубами в его толстое плечо.