Чтение онлайн

Катя согласилась стать частью этого мифа. Одним пьяным вечером, когда ром смешивался с кофе в неприличных пропорциях, превратилась из дочери в лучшую подружку. Катьку.

Маму звали Светлана Владимировна, но для Катьки она стала Светой, Светкой, Светочкой. И все их темы свелись к мужчинам. Мужчинам на улице, мужчинам в подъезде, мужчинам в очереди за хлебом, мужчинам за рулем китайских иномарок, мужчинам, которые окликали, улыбались, тянули руки, предлагали провести вечер в платье, а потом без.

За этими разговорами мама, увлеченная игрой в одинокую роковую женщину, казалась Кате совсем маленькой и юной. Мама хихикала и прятала лицо в дыму, мягкими ладонями стараясь держать сигарету как в кино, пародируя не то Николь Кидман, не то Мерил Стрип.

Днем они ездили на море и лениво переворачивались то на спину, то на живот. Делали по очереди долгие заплывы, а потом выходили из воды, как древнегреческие богини — посвежевшие, подтянутые, в крупных бисеринах капель. Ели завернутый в листья салата твердый сыр. Катина мама где-то вычитала, что это идеальная диета для лета.

— Катька, какая ты все-таки курильщица! И меня за собой!

На самом деле ментоловый кент покупала мама по пути домой, но курильщицей, конечно, была Катя. Мама — баловалась.

— Блин, да я просто за компанию, Кать!

Вечером мама сидела на кухонном стуле с неудобной железной спинкой, подобрав под себя ноги, и, когда выдыхала дым, задирала подбородок. В окно стучали длинные пальцы, покрытые коричневыми морщинами и зеленым пушком. Они хотели схватить маму, утащить ее в страну взрослых и печальных. В глубине души Катя тоже этого хотела. Катя хотела сказать: прекрати, не будь такой нелепой, ребячливой, вычурной, кукольной. Но Катя тоже курила, тоже дергала подбородком, тоже не хотела взрослеть.

По утрам сгущенные занавесками лучи ползли по маминым коленям, сонные и ленивые, поблескивая на выгоревших на солнце до белизны волосках. Интернет ворочал второсортные новости и скучные «куда пойти вечером». Но мама воодушевленно говорила: пошли? — и Катя отвечала: пошли. Они ходили на концерты растерявших популярность и самоуважение бывших звезд и в бильярдную И там, конечно, были мужчины.

При мужчинах мама подпрыгивала от волнения. как резиновый мячик. Она сильно закидывала набок голову, открывая загорелую шею, шелестя идеальной короткой стрижкой, дразня: смотри, желай, но не трогай. Флирт у нее получался нелепый, как у пятилетки, но мужчин это заводило только сильнее. Катя знала: в последний момент мама скажет, что на вечер есть планы, а завтра много работы. И, глядя на ее беспомощные попытки казаться взрослой, Кате хотелось ее спасти, спрятать, погладить по голове:

— Свет, пойдем домой.

Иногда мама не откликалась и увлеченно договаривалась о свидании с мужчиной с барсеткой, или с мужчиной с широкой улыбкой, или с мужчиной, владеющим целым рестораном. И Катя старалась соответствовать, не отставать, улыбаться, благодарить за комплименты, одеваться с умыслом. Но, несмотря на уговор не осуждать, не контролировать, становилась погасшей спичкой, размокшим окурком. Ощупывающие взгляды, жадные руки мужчин были философией, эстетикой. Центром маминого мифа.

В пустой квартире Кате становилось тяжело и ознобно, как в тот день, когда она ехала в автобусе в юбке, которую сшила мама, и мужчины глодали ее ляжки взглядами. Один даже потрогал ее за ягодицу — будто приложил к коже использованный гондон. Катю затошнило, и она вышла из автобуса. Мужчина вышел за ней. Тогда Катя побежала. Сколько ей было? Одиннадцать? Двенадцать?

— Свет, а помнишь, гуляли на выходных? Короче, пацаны нас видели и сказали, вот это тянки, мы бы с ними замутили.

— Что такое «тянки»?

— Ну, типа, сестры.

— Тогда ты старшая!

Смех, дым из ноздрей, пепел в кофейной бурде. Катя догадывалась, что мама затеяла эту игру, чтобы сблизиться. Но в конце концов только больше отдалилась. Стала подружкой, собутыльницей, чикой, тянкой. И никто больше не нес за Катю никакой ответственности. За Катьку-москвичку, только начинавшую жить по-настоящему. За Катьку-дайсигу.

За Катьку, которая все никак не может перестать играть в жмурки, каждый раз замирая, когда очередной мужчина трогает ее глазами, за Катьку, считающую красные машины, прежде чем ответить «да» или «нет», за Катьку, которая вписывается в любую игру, лишь бы не брать ответственность за свою дурацкую жизнь.

Катя так и не почувствовала, что вернулась домой. Она могла уйти, потеряться на неделю или не возвращаться вовсе. Могла питаться только крекерами и недозревшим арбузом или вообще сесть на кофейно-никотиновую диету. Могла лежать целыми днями, орать старую попсу, танцевать голой. В игре в свободных женщин все было просто. Непросто было только одно.

Знать, что мама много раз изменяла отцу.

Катя до сих пор не может забыть тот вечер, когда мама уехала к очередному любовнику, а Катька-подружайка осталась дома — делать что взбредет в голову, а по факту читать все подряд, с книжной полки с классикой, недочитанной в школе. Чтение успокаивало Катю, дарило ощущение домашнего уюта. И даже какой-никакой заботы. И тут позвонил отец, спросил, как дела, как мама, что-то она недоступна. И в Кате что-то вдруг рухнуло сквозь ребра, почки и кишки, разрывая мягкие ткани, стекая потоком черного, липкого, чужеродного. Совсем как в детстве. Катя сказала: ой, мама в ванной, я передам, что ты звонил, да, конечно, передам, да, да. Катя знала, что у отца не будет второго шанса позвонить в этот день, в море вообще не так просто поймать связь. Катя тогда еще представила, как положит трубку и отец исчезнет в немом небытии. В море мужчины преимущественно молчат, ведь им некому смотреть под юбку и некого окликать. На суше Катин отец был мужчиной, похожим на сотни других мужчин, шатающимся по пустынному приморскому городку в ожидании очередного рейса. Но Катю он никогда не окликал.

— Люблю тебя, пап, спокойной ночи.

Это был первый раз, когда Катя тем летом взяла такси до автовокзала и там долго стояла напротив входа, смотрела на пустые лавки, под которыми ветер гонял бычки и пакеты. А ей казалось, что она на дне океана и ей уже никогда не добраться до земли. Маленькие города вроде Находки уходят в небытие как будто сразу. Мама однажды рассказала Кате, как тонут старые корабли: огромная масса металла с заключенными в нее людьми разом уходит под воду. Где бы Катя ни находилась, Находка тянула ее вниз.

В один из таких дней, который начался с ментоловых сигарет и обещал закончиться ими же, Катя увидела в магазине знакомые круглые плечи и длинный мелированный хвост. Даша клала в руку кассирши мятые коричневые бумажки, чтобы забрать с прилавка вареную кукурузу и пачку винстона. Рядом топтался мужчина и вместо прилавка рассматривал Дашины шорты. Когда Даша закончила и стало можно, Катя привычно ткнулась носом в ее теплую шею.

— Как ты? Такая красивая стала!

— Давай, может, кофе?

Даша предложила кафешку на другом конце города, рядом с ее работой. Она пошла по следам своей мамы и стала парикмахершей. Кате хотелось снова завоевать Дашу, доказать, что она своя, но при этом новая, московская, интересная.

Из Москвы Катя прилетела налегке: пара футболок, шорты и джинсы. Но в Находке так одевались только лохушки — пришлось лезть в мамин шкаф и выбирать среди десятков платьев самое «мне еще нет тридцати». Впрочем, в гардеробе Катиной мамы почти все были такие. Провести время с Дашей хотелось красиво, как в школьные годы, когда они смотрели клипы Бритни Спирс и Агилеры и красили друг другу губы и глаза. В этот раз Катя сама накрасила губы маминым блеском, надела мамино платье и темные очки. К платью понадобились босоножки на платформе, к босоножкам — сумка. Катя покрутилась у зеркала и удивленно хмыкнула — вылитая мама.