Чтение онлайн

Юля не боится темноты, тишины, мокрой прохладной земли. Если везет попасть на похороны, Юля, пока никто не видит, погружает ладони в свежую могильную насыпь и жмурится от удовольствия. В детстве за Юлей недоглядели, заплутали в вечернем лесу, заслушались голосами юрких куропаток, и Юля ухнула прямо в глубокое черное дупло, провалилась с головой во влажную труху и прелые листья, слепо нащупывая опору и только больше погружаясь в перегной, где спят бурундучьи скелетики, где черви влажно обвивают ее кисти и фаланги. С ее смуглой кожей, с ее шершавой аллергической коркой на плечах и лодыжках Юля сама как тонкое дерево со сладкой гнильцой в сердцевине.

Костя ухмыляется и тянет к ней свои волосатые грабли. Сжимает Юлю до хруста в ребрах. Юля хрипит и кашляет, но дома больше никого — мама ушла в гости, вернется через день, может, через два, а как придет, будет тяжело обнимать и просить сижку. Все это время Костя будет на Юле «упражняться»: заламывать руки, щипать за ляжки и выше, ставить засосы. Хуже всего, что у брата всегда стояк и нужно лучше прятаться, сильнее пинаться, запираться в ванной на еле дышащую щеколду. Чтобы не говорили потом: почему не сопротивлялась, а?

Еще у Юли есть свечи и заговоры — пробила карманы маминой куртки, нашла пару залежавшихся соток и купила книгу по магии, чтобы строить невидимые стены, предугадывать худшее. Вдоль пыльной трассы и на окраинах спонтанных свалок собирает Юля дурнопьян и болиголов, сушит травы в полнолуние, кладет их Косте под матрас, распихивает по карманам джинсов и ветровок, шепчет заговоры, чертит пальцем болезнь и беду в пути. А тому вообще пофиг, даже мама говорит: какой кабан вымахал! Повезет же кому-то.

Юля мечтает уломать маму сменить замок и не отдавать брату ключ. Мама не слушает, говорит: потерпи, он перебесится. Но Костя как сорняк, как дурная трава — заполняет все пространства и пустоты, никуда от него не скрыться, не сбежать, везде его след: красная подлива въелась в цветочную скатерть, черные стрелки подошв на линолеуме, отпечатки толстых костяшек на стенах. Не брат, а полынные поля, в которых Юля задыхается. Юля хочет спросить у мамы, не потому ли, что дома гуляют злые ветра, гоняя по углам фантики и пустые пачки из-под кириешек, она так часто где-то гостит, — но молчит, старается слиться с желтыми разводами на стенах и серой дрожью занавесок. Она набирает побольше воздуха и считает: раз, два, три, двадцать пять, сорок четыре. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Когда Костя заканчивает свои «упражнения», Юля рыдает до глубинных чернеющих полостей, в которых отдаются эхом ее всхлипы и икота. Эти пустоты открываются в ней, как глубокие норки мокриц во влажном песке, и в этих новых пространствах Юля прячет страх и обиду, вдыхает и выдыхает. Скрывается и выжидает.

Потом она поднимает засаленную трубку и набирает Катю, мол, приходи, гадать будем. Катя для Кости — большая мясная кость. Стоит Кате прийти с ночевкой. Костя начинает крутиться у приоткрытой двери, поскуливая и прося. Юле только спокойнее — сегодня не ее очередь.

Костя подслушивает, берет в другой комнате трубку и шумно гоняет воздух своим жутким шнобелем в черных точках и красных пятнах, так что Юля Катю совсем не слышит. На Юлино «Костя, задрал, положи телефон!» кричит: опять лесбиянничать будете?

Юля с Катей всегда спят на одной кровати, сплетая ноги, руки, спутывая темные и светлые локоны в маленькие тугие узелки. Катю дома поколачивают, поэтому чуть что — она сразу к Юле. Отлежаться, отъесться кетчунезом. Юля привыкла, что Катя тут как тут. Даже пальнем манить не надо. И вообще всем только выгода, думает Юля и берет с полки Костину крапленую колоду. Тот кричит из коридора: малая, не трожь колоду, а то урою. Типа, она своей магией его удачу отпугнет.

Не дождавшись ответа, Костя хлопает дверью. Слышно, как он громко топает по лестничным пролетам. Побежал перехватить Катьку? Юля тревожно прислушивается, ковыряя кровавую корку на ноге. Мама говорит, хватит расчесывать, ногти обстриги. Юля говорит, хорошо. Когда раздается звонок в дверь, Юля подскакивает на месте, опрокидывает кружку со вчерашней заваркой, орет во весь голос матом и гремит ключами в замке, похожем на кричащий рот. Через его скважину можно из подъезда разглядеть всю Юлину хату. Катя смотрит вопросительно из-под светлой челки, протягивает пачку чокопая.

— Юль, че, опять Костя?

— Ага, щас. Это вы с ним по углам зажимаетесь.

— Я с ним только мимо якорей [6] гоняю, где ты стоишь.

— Дура, сама ты шлюха!

— Нет, ты!

Юля начинает смеяться первой, Катя подхватывает. Это только их, тесное, горячее и сокровенное: зубоскалить, толкаться, кусаться и не давать спуску, чтобы напряжение между ними густело грозовыми тучами. Юля озвучивает план на вечер: стать зачарованными и посмотреть новый выпуск фабрики звезд по первому, Катя кивает. Но сначала они долго курят, сидя на корточках на балконе, глядя на небо, брызгающее на дома и деревья вишневым соком. Катя шепчет: а ты налей и отойди, — и смеется легко и заразительно.

Юля ложится ей на колени — Катя ойкает и падает на жопу — и думает о том, что ягодное небо в первые дни лета означает жаркие ночи, ведра клубники и теплое море. Уже скоро они убедят родителей отпустить их одних на Китайский.

Они с Катей часто сидят так вдвоем то на балконе, то на обжигающе горячей крыше. На крышу они пробираются, пока никто не видит: тихо, сдерживая смешки-визги, залезают по зеленой железной лестнице на тонкую перекладину, встают на нее вдвоем и в четыре руки сдвигают с места тяжелый люк над головой. С крыши видно весь их Южный: одинаковые дома, напоминающие поставленные на ребро серые кирпичи. уходят вверх и вниз, надвинув поглубже плоские кровли-кепарики. Их заливают по пояс потоки зелени, сбегающие с сопок ивово-кленовыми реками. Между домов кошачьими хвостами торчат высокие тополи, рядом с которыми привычные пятиэтажки кажутся совсем мелкими — разбросанными детальками лето, а не домами. Летом у них реально сплошной тополиный пух, жара, июль. Катя от тополиного пуха краснеет и чихает, а Юля собирает его в ладони и трет о щеки, несет домой и сваливает в кучу на диване, и он лежит там, пока Костя не разорется и не выбросит все запасы разом. Юля орет в ответ, что хотела набить им подушку, дебил. Но каждый раз не может найти нитки с иголками.

От их дома дорога уходит вбок и вверх, к развилке: направо пойдешь — на море попадешь, прямо пойдешь — во Втором Южном пропадешь. Дорога на Вторяк падает под сопку, делящую весь Южный напополам. Вторяк всегда немного более затененный и тусклый, чем Первый Южный, настоящие чигиря [7] . На Вторяке гаражи и девятиэтажки, в подъездах которых эхо гуляет, как по пещере, а в заплеванных лифтах можно застрять и не выбраться, и с верхних этажей тебе на голову обязательно прилетит сырая картошка или использованный гондон.

В Первом Южном с крыш падают только люди. И Юлины бумажные обрезки.

Обычно Юля вырезает из бумаги, сидя на краю крыши и болтая ногами, — руки сами знают, как правильно, глаза замечают главное. Вот у нее с одного края наползает высокий горб, почти круглый и волнистый, с другого — поменьше, вытянутый чайной ложкой. Катя наклоняется к Юле и говорит: облако и ракетка. Внизу напротив их лома две девушки играют в бадминтон на волейбольном поле, над ними ползут облака-слизни. Юля лениво откладывает белый обрезок на плавленый гудрон, не подавая виду, что Катя угадала. Катя всегда угадывает. Поверхность крыши мягкая и упругая, как утоптанная земля, на ней так и хочется растянуться, подкатать шорты и майку и загорать до жара в костях. Потом Юля сложит все обрезки, только на первый взгляд бесформенные и кривые, вместе с целыми листами в бидон из-под оттоги [8] и спрячет за шаткую дверь дальнего выхода на крышу, где тяжелый люк закрыт на гаражный замок. Юля вырезает тени предметов и людей, огибая ножницами только ей видимые края, потому что тени никогда не врут о сути вещей, не усложняют, не притворяются.