Чтение онлайн

— Надо бы все ж поточней узнать, а то кто их знает? — пробурчал себе под нос Семен Никифорович. Он вздернул вверх плечи, пытаясь разобрать жив ли еще засевший в спине застарелый остеохондроз, но тот затаился и даже не пикнул, наверное заметив промелькнувшую в голове Семена Никифоровича грозную тень скальпеля Расима Газанфаровича…

Собирался долго. Старательно расправлял складки на рубашке, сбивал пылинки с пиджака, попытался было упросить жену закрепить на рукаве ослабевшую пуговицу. Жена сердито фыркнула и поднесла к самым его глазам будильник:

— Дуй, а то опоздаешь.

— Ладно, — он как курица согласно клюнул носом и зашаркал ногами в прихожей.

У подъезда окликнули:

— Погодь, Семен…

Семен Никифорович, хотя и заселился в этот многоквартирный дом лет десять назад, знал всего лишь несколько человек — с ними и здоровался. А сотни остальных день за днем, месяц за месяцем безликими равнодушными тенями проскальзывали мимо, не имея желания хоть как-то прорасти в его жизнь. Впрочем, последнее было и его главным желанием… Семен Никифорович недовольно крякнул и обернулся. Сосед Аркадий, — из тех немногих, — шагнул от скамейки. Как всегда понурый, в надвинутой на глаза кепке, обвисшей вниз сосульками редких волос, он смотрел себе под ноги.

— Я к тебе домой собрался, — промямлил, — червонец до получки одолжи? На хлеб.

Это продолжалось уже целую вечность: Аркадий занимал до получки, отдавал, а назавтра приходил опять, и Семен Никифорович, лишь сутки обладавший своим законным червонцем, снова расставался с ним на месяц. Все это стало привычным ритуалом. Семен Никифорович опасался лишь одного: как бы однажды сосед не попросил больше. Сегодня было как обычно, только вот сам Семен Никифорович выскочил из привычного лада. Ах, Расим Газанфарович…

— Ко мне домой? — сердито процедил Семен Никифорович, — Да? А меня нет. Ушел я, ко врачам. Потом заходи.

— А? — Аркадий непонимающе застыл, рассматривая квадратный метр под ногами. — Когда зайти?

— Никогда, надоел, — отрезал вдруг Семен Никифорович и быстро метнулся прочь.

— Когда… — донеслось ему в спину, но Семен Никифорович уже сворачивал за угол дома и более ничего не услышал…

Все образуется, — успокаивал он себя дорогой, — скорей бы только закончить дело и амба. Скорей бы… Но автобус, даром что «Мерседес», тащился еле-еле. Словно в насмешку в салоне гремела безконечная как лента Мебиуса песня: «Нас не догонят, нас не догонят…». Однако, догоняли все кому не лень. Семен Никифорович ерзал на пластмассовом сиденье и посматривал в окно на пролетающие вперед машины. Даже раздолбанный «Запорожец», растопырив карманы, уверенно пропыхтел на обгон, оставив после себя насмешливое облако черного дыма. А иномарки? Эти мелькали мимо как молнии. Иномарки… Семен Никифорович припомнил, как пару, примерно, лет назад младшая дочка Света вдруг огорошила.

— Знаешь папа, — сказала важно, оглядывая себя в маленькое зеркальце, — я теперь в школу на белом «Мерседесе» езжу, как белый человек.

У Семена Никифоровича похолодело в груди, сердце чуть не оборвалось. Разом нарисовалась в голове отвратительная картинка, как некто толстый, с напомаженной прической и золотыми перстнями сажает в свой импортный драндулет его Светку-конфетку.

— Да ты… — задохнулся Семен Никифорович, — да я тебя…

Дочка, глядя как тянется отец к затянутому ремнем поясу, отступила на шаг:

— Ты что, отец, шуток не понимаешь? Сейчас все на белых «мерсах» катаются. Все, кому не лень. И семнадцатый маршрут, и тройка, и четырнадцатый…

Тут только дошло до Семена Никифоровича: автобусы это, будь они не ладны. Это они — «Мерседесы» и все белые, как на подбор: недавно нагнали их в город целый табун.

— Ай, да, ну, тебя, — махнул он рукой, — своего, поди, уж скоро ничего не останется, хлеб с молоком из Турции будем завозить.

Автобус меж тем остановился. «Магазин Маяк», — низким барионом вмешался в текст безконечной песни водитель. Со вздохом распахнулись стеклянные двери, в салон вскарабкалась бабуля с костыльком и какой-то подвыпивший мужик в спортивном костюме образца середины шестидесятых.

— Ваши документы на проезд? – надвинулась на него кондуктор.

— Сей момент, – охотно откликнулся мужичек и вывернул единственный карман вылинявших спортивных трико. Семен Никифорович машинально подметил, что наружу не выпало ни крошки, не единой даже самой наималейшей дрянинки, которые неизбежно заводятся в каждом кармане, если, конечно, не опорожнять их по нескольку раз на дню. Мужичек тщательно ощупывал вывороченный мешочек кармана и дурашливо пожимал плечами:

— Было, было. Сей момент.

— Гражданин, предъявляйте! – напирала кондуктор.

— Сейчас, уже скоро, — опять пообещал мужичек.

Эти его последние слова… нет, сам этот голос, показался Семену Никифоровичу необыкновенно знакомым. В груди захолодело, а в голове автоматом сработала бормашина памяти; застрекотала, рассверливая утоптанные жизнью и забытые пласты времени… Семен Никифорович вспомнил, узнал… и это, надо сказать, стало еще одним неприятным сюрпризом сегодняшнего дня. Мысленно он примерил на дурашливого мужичка клетчатый пиджак с кожаными латками на локтях. Ну, конечно, он — Володька, инженер технолог из их БТИ. Но в каком же виде! Семен Никифорович испугался, что вот сейчас придется признаться к Володьке, поздороваться, что-то сказать. Только как? Стыдно! Что люди подумают? Он отвернулся к окну, пытаясь припомнить сколько они не виделись. Лет десять, поди, или поболее того?

Володька меж тем вытворял невесть что. Он вдруг встал на четвереньки и вскинул по козлиному ноги вверх.

— Гражданин, — опешила кондуктор, — вы что делаете? Поднимитесь. Не хотите платить – выходите.

— Эх, жисть козлячья, — заблеял Володька, — по мне, что на ногах, что на башке прыгать. Граждане, подайте инвалиду второй группы, жертве тоталитарного режима. Червонец на лекарство.

— Залил зенки, змей, — заквохтала бабка, взмахнула костыльком и стукнула по полу, — алкаши, людям прохода не даете!

Кондуктор закричала водителю, чтоб остановился, пассажиры зашумели, бабка вспомнила про милицию и еще пуще замельтешила в воздухе своим костыльком. А Семен Никифорович, желая стать совсем невидимым, прижался лбом к стеклу. Он тоже кое-что вспомнил… Конец восьмидесятых. Их институт тогда затрещал по всем швам и начал заваливаться набок. Народ с непривычки перепугался, а потом засуетился и намылился разбегаться кто куда. И ведь понадобился ему этот злополучный червонец — красный, нынче уже подзабытый, тот самый, что с профилем[4]. Помнится, Володька расставался с ним неохотно.

— Когда отдашь? — спросил испытующе заглядывая в глаза.

— Да сто раз еще увидимся, — пообещал Семен Никифорович, — недельку подождешь?

— Недельку — да, — Володька на прощание протянул руку, — позвонишь.

Но Семен Никифорович не позвонил — ни через неделю, ни через месяц. С деньгами было худо, и он все откладывал. Позже подумал, что уж слишком много времени прошло. "Встречу — отдам", — успокаивал себя. Но не встретил, а потом вроде как и вовсе забыл. Ан нет, оказывается помнил: где-то в подспудной памятной глубине краснел тот давний червонец краской стыда будущей встречи — сегодняшней! Стоило лишь увидеть Володьку, и все разворошилось. Стыд ожег щеки снаружи и мозг изнутри. Семен Никифорович раз-другой ударился лбом о стекло. "Сейчас он попросит отдать, — подумал с ужасом, — и будет прав. При всех скажет, мол, отдавай червонец, негодяй! Может не заметил? Да нет, заметил. Иначе зачем про червонец сказал? А я еще и Аркадию давеча отказал. Вот ведь сволочь…". Семен Никифорович еще сильнее и звонче боднул стекло. Звук привлек внимание.