Чтение онлайн

— Ты вот что, ты Божией Матери свечку поставь, Она главная наша заступница и молитвенница. И молитву ей прочитай «Милосердия двери отверзи нам…» Знаешь такую молитву?

Петр Варфоломеевич отрицательно покачал головой.

 — Найдешь ее в начале вечерних молитв. Молитвослов купи и заучи на память. А перед тем, как пойдешь просить, сорок раз прочитай, Пресвятая Богородица тогда и поможет…

Петр Варфоломеевич был человеком самостоятельным, с собственным на все мнением, но, удивительное дело, старушкиному наказу последовал. Ухватился, как утопающий за соломинку, и прямо-таки загорелся тайной надеждой. Нет, сомневался конечно, — что было, то было, — но исполнил, однако, все в точности и с внутренним трепетом пошел в заводскую бухгалтерию. И что же? Выдали зарплату. Выдали! Кому-то опять не хватило, а ему отсчитали все как положено. Вот так! И как не верить ему после этого в силу молитвы?

Закончив правило, Петр Варфоломеевич с сожалением взглянул на дрожащий золотистый огонек и осторожно дунул. “У Макрины неугасимая горит, — подумал, — а здесь? Она, конечно, другое дело – сама себе хозяйка”. Но что тут попишешь, у них в семье свой уклад, у них – голова всему Александра Георгиевна.

— Ты что, из ума выжил? – вскипела она, как только увидела теплящуюся, по ее мнению, без дела лампаду. – Пожар устроить хочешь? Погорим, по миру пойдем.

— С чего вдруг? – попытался успокоить супругу Петр Варфоломеевич. – Бог не выдаст, свинья не съест. Просто так ничего не бывает, на все Божья воля.

— Нет уж, — отрезала Александра Георгиевна, — Я на старости лет по углам мыкаться не собираюсь!

Впрочем, таким порядком жили они с той поры, как вышли из-под венца — на супругу характера Петру Варфоломеевичу никогда не хватало…

И как же странно все у них складывалось. Петр Варфоломеевич, когда был помоложе, на хождение жены в церковь смотрел искоса. Посмеивался даже, глядя как крестится она у иконы и что-то шепчет. Если б кто сказал ему тогда, что сам он в свое время будет терпеливо выстаивать каждую воскресную и праздничную службу, приходя загодя к началу; научится аккуратно креститься и класть поклоны — рассмеялся бы в лучшем случае. Вот так… Но человек, как известно, предполагает, а Бог располагает. Перевернулась вся его жизнь, как-то тихо и незаметно. Вроде бы и скорби особливо не одолевали — так, мелкие неурядицы, да неудобства, хроническая нехватка денег, например. Но разве ж это скорби? Тем не менее, со свечечки пятирублевой, да с молитовки, заученной на память, началась для него другая жизнь. "Будем теперь с женой на пару", — думал он выстаивая первую литургию, — она ведь у нас давняя богомолка". Однако, не так все просто оказалось. Хотя Александра Георгиевна умела и покреститься у божницы и пошептать что-то, но в церковь не шибко ходить любила. Зайдет лишь свечку поставить на Пасху, да на Рождество — вот и вся недолга. Что уж там говорить об исповеди да причащении? И так уж вышло, что теперь она посмеивалась над своим благоверным. "Ну, что, богомольник, — поддевала она с ехидцей, — грехи-то все батюшке своему отнес или утаил чего? Смотри, иначе в Рай не пустят." Петр Варфоломеевич, хоть и неопытен был в делах духовных, быстро распознал в чем дело, понял, что есть Вера и вера. Первая — живая, деятельная, как у Макрины, например. Такую веру с большой буквы нужно писать. А другая — холодная и словно мертвая, с маленькой буквы, одним словом. Держась такой веры, можно и перекреститься и пошептать что-то, но только пустым это останется делом — не шевельнется ничего в душе, не зазвучит. "Эх, Щурка, Шурка, — жалел Петр Варфоломеевич супругу, — не научили тебя толком ничему. Кособокая твоя вера, хворая на обе ноги. Вот и дочка наша такая же — вся в тебя". К нему же самому это пришло — накатило откуда-то изнутри, из глубины сердечной. Все разом стало на свои места, понятным все стало и от того — разумным и нужным. Зачем каяться и причащаться? Да разве ж это объяснишь кому, пока сам не испытаешь, пока не ощутишь спокойствие и радость от понимания что наконец-то сделал в жизни что-то важное и нужное. А легкость какая приходит? Словно неземная — вот-вот и взлетишь, словно груз многотонный с плеч долой. Ну, как такое растолкуешь? Где слов нужных найдешь? Пытался объяснять что-то супруге, да без толку…

Петр Варфоломеевич спустился по лестнице и вышел из подъезда. Ветер, словно только его и поджидая, тут же швырнул ему в лицо пригоршню злых холодных дождинок. Петр Варфоломеевич втянул голову в плечи и поднял воротник плаща. На мгновение он замедли взглядом на разбитом "Москвиче" пенсионера Семенова из двадцать первой квартиры. Машинешка уж невесть сколько времени стояла на приколе прямо под хозяйскими окнами, мозоля своим неряшливым видом глаза здешнему народу. Семенов давно махнул на нее рукой и жильцы свыклись, а Петр Варфоломеевич все никак не мог преодолеть чувство брезгливости и каждый раз, проходя мимо, мысленно вышвыривал развалюху прочь со двора. Он хотел сделать это и сейчас, но увидев, как по коричневому от грязи лобовому стеклу слезинками сбегают тонкие дождевые струйки, пожалел: "Пусть себе стоит, может и починит когда хозяин". Сунув зонтик под мышку, он посмотрел на часы. "До назначенного времени час с четвертью", — отметил он удовлетворенно и, невзирая на непогоду, решил идти пешком. Вспомнил, как с сомнением давеча качал головой батюшка. На визит-то благословил, но не было уверенности в его глазах.

— Ладно, — махнул наконец рукой, — на все Божья воля, может быть и дадут чего. Богачи ведь тоже люди.

— А то как же, — поддакнул Петр Варфоломеевич, — газеты не зря ведь пишут. Есть, конечно, такие, что никому ни в жизнь ни рубля, но другие помогают. На Божье ведь дело. Грибов точно даст. У него денег, что фантиков.

Петр Варфоломеевич лично не знал ни Грибова, ни других богачей, разве что по телевизору видел. Про всех остальных Петр Варфоломеевич определенного мнения не имел, но вот о господине Грибове много чего слышал. Уж больно красиво расписывал тот свои добродетели, когда в депутаты выдвигался. Не так давно это было; тогда газетами с его портретами завалили все почтовые ящики, так что, хочешь не хочешь, а узнаешь, что Грибов и детей любит, и старикам помогает, и на дорогие операции тяжелобольным денег не жалеет. Вот такой вырисовывался человек — щедрый на милости и безотказный.

— Нет, не откажет, — убежденно повторил Петр Варфоломеевич, глядя как батюшка задумчиво теребит бороду. — Нам же не для себя. Понятное дело, если крыша в храме и дальше будет течь, рушится все начнет. Опять же, пол подгнил — перестелить надо? Надо. Ему же все обратно вернется. Ведь сказано: не оскудеет рука дающего. Сказано?

— Сказано, — подтвердил батюшка. — Вот только если бы все на Бога упование имели, разве ж пришлось тогда просить? Сами бы принесли. Ан, не несут.

— Грибов даст, — Петр Варфоломеевич ладонь на ладонь сложил перед собой руки. — Благословите, пойду просить…

Петр Варфоломеевич еще раз потеребил свою память, вспоминая все ли необходимое исполнил? Выходило, что все: и Божией Матери помолился, и о своем предстоящем визите заблаговременно предупредил. Накануне Петр Варфоломеевич лично дважды звонил в приемную Ивана Сергеевича: в первый раз его просьбу о встрече записали и обещали доложить самому. Во второй раз передали высочайшее согласие и время назначали — аккурат на одиннадцать утра. "Ну, вот, раз сам назначил, значит примет, — успокаивал себя Петр Варфоломеевич. — А там уж, думаю, не откажет". Ему представлялось, как встречает его сановитый Иван Сергеевич с распростертыми объятиями и внимательно выслушивает о горестях и бедах православного прихода, украдкой вытирая слезу. Умиляется его, Петра Варфоломеевича, стараниями и трудами. "Да что, вы, Господи, говорит, и просите-то всего? Я втрое супротив этого дам, да еще и иконостас новый вам выстрою"…

Такими мыслями Петр Варфоломеевич незаметно не на шутку растрогал свое сердце и чуть не пустил слезу. "Какой же, все-таки замечательный человек", — с теплотой и благодарностью думал он о Грибове, уже более не сомневаясь в положительном исходе дела, как будто все уже было подписано, согласовано и, более того, выдано на руки…

Петр Варфоломеевич шел по мосту через Великую. Дождик уже окончился, и только тяжелые темные облака напоминали о непогоде. Они раздутыми овечьими шкурами наползали из-за спины Петра Варфоломеевича и массивными террасами громоздились впереди., как раз там, где предположительно и находилась конечная цель его путешествия…

Петр Варфоломеевич попытался вызвать в памяти не раз виденное на портретах крупное волевое лицо Грибова, быть может чуть-чуть одутловатое и обрюзгшее от бессонных ночей, проведенных в заботах и трудах, но выходило как-то не так: то брови слишком густыми выходили, то лысина великоватой. Оставив это пустое занятие, Петр Варфоломеевич взялся прикидывать, где сподручнее мастеров найти, чтоб пили не шибко и дело знали. На заводе, где уж второй год Петр Варфоломеевич работал вахтером, вроде бы и имелись кандидаты на такое дело, — своя строительная бригада, — да только все, как на подбор, сильно пьющие, да и с ленцой. А уж то, что через каждое слово, матерщина, про то и вообще вспоминать не хотелось. Как таких на Божье дело? Никак нельзя…

В последнее время в жизни Петр Варфоломеевич появилось много этих самых "нельзя". Но привык, стерпелся, и большие и маленькие "нельзя" его уже не тяготили. С маленькими, конечно, было труднее. Ну, что за беда, к примеру, яичко в пост съесть или кифирчика испить? Смешные запреты, но… нельзя. Если в этом себе слабинку дашь, то и в большем не устоишь. Таков закон. Вроде бы и жалко Терентьевича, пытающегося что-нибудь с завода уворовать — мелочь какую, ведь свойский мужик… но нельзя. Нельзя потворствовать воровству, чем тогда сам лучше? Назвался груздем, полезай в кузов; на вахте сидишь — пусть и не своему, но сторож. Терентьевич теперь недобро косится, бормочет что-то по углам, но в его смену нести не рискует… Однажды ночью Петр Варфоломеевич задержал целую группу "несунов": разобрали ценный японский прибор — и ну его через проходную по мелким частям. Остановил. То-то слез пролилось, ведь три девицы в это дело нечистое вляпались. И жалко их было, по человечески жалко, но нельзя на такое сквозь пальцы смотреть. Директор потом выяснял: "В чье, мол дежурство, кто задержал?" — "Да Варфоломеич и задержал", — сказали. "Молодцом", — директор пожал руку и с улыбкой добавил: "Устроил ты им Варфоломеевскую ночь". Так , с легкой руки директора, и стали дежурства Петра Варфоломеевича называться "варфоломеевскими ночами": "Чей черед завтра?" — "Варфоломеевская ночь" — "Ну, да? Эх, и выпить не придется…" В другое-то время несли, находили общий язык с охраной — известное ведь дело, если нельзя, но очень хочется… то можно. Можно, все можно! А раз так, то давай, Емеля, пили сук на котором сидишь. Можно! "Вот так и пилим, — с тревогой думал Петр Варфоломеевич, — и падаем себе вниз, а скоро, глядишь, и все дерево рухнет. Где ему устоять, если все можно? Нет, нельзя так…" Частенько размышлял об этом Петр Варфоломеевич, вот только с кем поделиться? На заводе кому это интересно или в семье? Посмеются. Чем это, скажут, на старости лет голову забиваешь? Ну, батюшке можно доверить, без ответа не останешься. Только он больше старушками занят, обихаживает их, с требы на требу спешит. Можно и с Макриной… Да, вот с ней действительно можно. Старушка Макрина на удивление легко входила в затруднения Петра Варфоломеевича и давала советы. Чаще всего сводилось к одному — молитве. "Молись, Петр Варфоломеевич, молитва все превозможет и, как должно, образует…"

— Ведь как бывает, – объясняла Макрина, — ты просишь Заступницу нашу усердную помочь тебе, умягчить чье-то черствое сердце, раз другой, третий просишь, и Она, как скорая помощница, нисходит по твоим молитвам и касается Своей благословляющей десницей этого омертвевшего сердца. И то сразу оживает, как засохший цветок после дождя и откликается помощью на твою просьбу и нужду. Потом этот человек и сам может быть удивляться будет, с чего это он вдруг тебе милость оказал. Но такова сила Божия, которая и мертвого способна оживить…