Чтение онлайн

— Почти каждый человек в жизни испытывал те или иные симптомы, связанные с позвоночником, — продолжал просвещать аудиторию Афер Абдулраззар-Оглы, — но связывал их то с миозитом, то с отложением солей. Далее появилась целая когорта костоправов, “детей лейтенанта Шмидта”, которые за различную плату, на ощупь, без рентгена, часто не в медицинском учреждении — на дому или в деревне, вправляли несчастным людям выпавший позвонок, подтверждая это движениями и хрустом в позвоночнике…

 Семен Никифорович посмотрел на заполненные книгами библиотечные стеллажи и вспомнил о своем давешнем желании проверить у терапевта диплом, но тут же пресек эту крамольную мысль: "Опять за старое? Лучше уж вовсе не слушать… Да, а свадьбу можно и попроще справить, без излишеств…". Он вновь погрузился в расчеты и услышал лишь самый конец лекции:

— Однако процесс фибротизации диска не дело одного сеанса, лечение курсовое, продолжается от года до пяти лет — альтернатива операция и далее инвалидность. Что касается медикаментозного лечения, то оно носит в данном случае вспомогательный характер. Такс, а теперь переходим к практической части, — Афер Абдулраззар-Оглы пригласил первого пациента пройти в кабинет директора.

Во время сеанса в позвоночнике у Семена Никифоровича двигалось и хрустело, но он улыбался, представляя, что это баритонистый водитель безжалостно трамбует его в пол автобуса — его, а не Володьку… И поделом!

Дома Семен Никифорович вел себя странно: что-то бормотал, глупо улыбался, а то вдруг хмурился и загибал пальцы. Жена, сочтя это последствиями медицинских процедур, не тревожила…

За ужином Семен Никифорович неожиданно спросил:

— Послушай, Дусь, а ведь свадьбу Свете можно и дома справить. Зачем в кафе? Вдвое сэкономим. И машину стиральную можно сразу не покупать. Со временем сами обживутся.

— А куда ж ты деньги хочешь? — настороженно поинтересовалась она, не понимая к чему клонит супруг. — В путешествие их отправить? Так это…

— Да нет! — нетерпеливо перебил Семен Никифорович. — Долг мне надо отдать. Дело чести.

Жена, открыв рот, впала в оторопь и закаменела. Ей припомнился давешний фильм "Карты, деньги, два ствола". В голове, по змеиному изгибаясь, завертелись пугающие, одна другой страшнее, мысли: "Мафия? Проигрался? Наехали, прижали к стене? Грозят убить? Похитить? Требуют выкуп?"

— От Игнатовых мы тарелки брали в твои именины, — живо продолжал Семен Никифорович, — не отдали ведь до сих пор. Надо отдать и отблагодарить чем. Да, Борис Борисович в прошлом году мне рулон линолеума подвозил, я обещал с ремонтом ему помочь. Не помог. Надо позвонить и договориться, когда мне приходить. А ты, помнится, у Егоровны утюг дважды брала, когда наш сгорел? Узнай, не надо ли ей чего? Может обои поклеить?

Жена вдруг побелела и прикрыла рот ладошкой.

— Сема, — сдавленным голосом прошептала она, — тебе врач что сказал? Что? Ты не верь! У него и диплома-то, поди, нет! Я тебя к другим сведу. Мало что наболтает? Самозванец…

— Врач? — непонимающе переспросил Семен Никифорович. — Да ничего он мне не говорил. Я его попросил привет передать Расиму Газанфаровичу, поклониться, поблагодарить от моего имени, ну и извиниться, конечно. А он сказал, что не знает такого и Кизыл-Кая не знает, и в Туркмении никогда не бывал. Как это не бывал? Какой же он тогда Оглы?

— Ты не таись, Сема, — ласково-ласково попросила жена и украдкой утерла слезу, — выговорись, легче станет. И не бойся, сейчас лекарства, знаешь какие?

— Да, про лекарства! — Семен Никифорович хлопнул себя по лбу. — Фаине Кузьминичне от печени надо купить. Она, ты говорила, жалуется, что дорогие очень лекарства, а денег нет. Мы и купим.

— Какая Фаина Кузьминична? — раздраженно отмахнулась жена. — Она мне седьмая вода на киселе. Чего это вдруг нам на нее деньги тратить? Ты успокойся, Семочка! Я завтра договорюсь, сразу же и пойдем. А сейчас давай спать. Я тебя уложу…

Не привыкший к ласке Семен Никифорович покорился и отправился в спальню. Но и в постели, загибая пальцы, поминал про себя Аркашу, Володю и еще каких-то оставленных в прошлом и давно забытых людей…

— Спи, мой хороший, — поглаживала его по голове жена.

Сладкая истома овладела Семеном Никифоровичем, он впал в дрему и расслабленно подумал: "А к чему суетиться? Прожил почти пять десятков лет — и ничего. Пусть оно все идет своим чередом. Метаться, искать, отдавать — глупость какая-то. Зачем?" Он медленно, как в болото, погружался в сон и даже видел над собой бурую ряску с пестрым узором, так похожую на… Он вдруг дернулся и резко вскочил с постели, до смерти испугав уж было успокоившуюся жену.

— Где шапырдык? Где мой шапырдык?

— Чего? Чего тебе опять? — недовольно спросила жена Она продолжала сидеть на краешке постели и нервно теребила полу халата.

— Где, говорю, мой студенческий чемодан? — Семен Никифорович напряженным взглядом обводил комнату. — Помнишь? Коричневый, со сломанным замком.

— В прихожей на антресолях, — жена встала, — ты не волнуйся. Зачем он тебе?

— Не мне, Светлане нашей… — Семен Никифорович схватил стул и кинулся в прихожую. Чемодан лежал себе под грудой коробок с обувью. Потревоженная пыльная шуба едким облаком выметнулась наружу и растеклась по квартире настырным запахом нафталина. Стоявшая рядом жена чихнула и закрыла лицо руками. Но Семен Никифорович, казалось, не чувствовал. Он уже доставал из чемодана ненужные старые вещи, оставленные, как водится, по необъяснимым скопидомским мотивам. На дне — слава Богу, цел! — пестрел тот самый платок — шапырдык. Семен Никифорович принял его в руки и бережно прижал к груди.

— Ну вот, — сказал успокоительно, — теперь все будет хорошо!

— Что будет хорошо, — жена округлила глаза. — Это что, для Светки? Зачем ей это старье?

Семен Никифорович, баюкая платок у сердца, медленно двинулся в спальню.

— Это мой ей подарок, — он задумался, подыскивая подходящие, самые убедительные для объяснения слова, — понимаешь, это очень важно — подарить кому-нибудь шапырдык, иначе как жить?.. — Он более не нашел слов и замолк.

— Может скорую вызвать, Сема? — жена в растерянности взялась за телефонную трубку.

— Не надо! — уже из спальни отозвался Семен Никифорович. — Не надо никого вызывать. Просто отдам ей в подарок, чтоб помнила…

Псков, декабрь, 2002

Решето

(рассказ)

Из сердца человеческого исходят злые помыслы,

прелюбодеяния…  кражи… злоба… гордость… безумство…

(Мк. 7, 21-22)

С рассветом за окном дома старика Филиппыча зашумело воронье. Крупные черные птицы носились над грядками с пожелтевшим укропом и луком, задевали крыльями кусты смородины, заляпанные темными гроздями по сию пору неубранных ягод, и непрерывно клокотали, плотно заполняя пространство гортанными “кар-кар”. Своими большими клювами они словно скребли по прозрачному стеклу порассветного неба, исчеркивая его письменами извечного мистического ужаса, таящегося где-то за гранью бытия. Давящее ощущение беды, как невидимое глазу ядовитое облако, расползалось отсюда к ближайшим домам и далее по всей деревне, проникая сквозь запертые двери и окна прямо в постели не пробудившихся еще поселян, и заставляя их поеживаться от невыразимых безсознательных страхов. “Свят, Свят, Свят…”, — крестилась на самом краю деревни испуганная до смерти Аполинария Петровна, вырванная непонятной жуткой силой из крепкого утреннего сна. А на другом конце так же испуганно замер в своей постели псаломщик Петруня, натянув одеяло по самые глаза и чуть слышно вышептывая привычную спасительную молитовку: “Господи, помилуй, Господи помилуй…”. Кто-то, изнуренный до оторопи непосильным трудом, быть может и не проснулся, упрямо вычерпывая ложкой затуманенного сознания последние капельки сна, но и таковых тревога все равно достала, ледяным дыханием коснулась некой сердечной глубины и оставила там студеный морозный след, который отзовется утром острой болью в груди или хотя бы вспышкой непонятной, разрывающей душу надвое, тоски…

Сам же Филиппыч неподвижно сидел у окна, сидел давно, быть может, что и с самого вечера. Ложился ли? Уж и не вспомнить… Впрочем, это мало его волновало. День, ночь, сон, явь — все это давно стало одинаково безрадостным, серо-монотонным; все это отдалилось и с трудом теперь пробивалось к нему сквозь коросту старческих немощей, безпрестанных покалываний, поламываний и поскрипываний, расшатывающих и без того усталый и немощный строй его мыслей. И сейчас шумно кипящая за окном черная воронья туча безпокоила его не слишком сильно. Хотя… Хотя, нет… Дыхание изменилось, став более частым и боль в подреберье пронзала чуть сильнее, чем прежде; крутящиеся перед глазами мушки поярчали, и совсем перестал видеться сломанный журавль над колодцем, так похожий на бином Ньютона. Еще он чувствовал, что воздух словно наполнился жесткой металлической пылью и зло царапал бронхи и легкие. Зло царапал… Филиппыч зацепился за это, последнее. Да-да, именно так — зло. Его пронзила догадка, и он задышал еще чаще. Недаром вороны всегда считались предвестниками беды. Что-то должно случиться! Что-то страшное. Или уже?.. Филиппыч не боялся за себя. Что ему старику? Отбоялся свое. Молодость, как говорят в народе, не грех, а старость не смех; от старости могила лечит. Боялся он за других, сам точно и не зная за кого. Может пожар или опять, не дай Бог, война? Хотя война-то давно идет, не такая, конечно, как та, на которой довелось побывать ему, но тоже кровавая и алчная до молодых жизней. Опять же взрывы, как там их, бишь?.. Теракты. Филиппыч стал вслушиваться в резкий вороний гомон, словно пытаясь различить в нем нечто такое, что откроет ему страшную тайну нашедшего и витающего вокруг зла. От напряжения обострилось зрение, и он ясно увидел то, что прежде было скрыто катарактным туманом: зеленую крону яблони, пронизанную темными толстыми жилами ветвей и густо вкрапленные в зелень листвы зеленые же кругляшки яблок; высохшую сливу, похожую на перепутанную связку интегралов, обернувшийся колодезным журавлем, бином Ньютона и… больше, увы, ничего — никаких откровений и догадок. Ему лишь почудилось, что он слышит шторм, гудение ветра и грохот падающих волн. Но это, верно, обратный поток сознания, не ко времени притянул воз воспоминаний… После войны он жил в Мурманске, учил математике оторванных войной от школьных парт переростков, и шум моря то и дело врывался в открытые форточки… Он хорошо знал злой, рыкающий голос северного шторма, так же как и голоса корабельных сирен и тихий плач жен моряков, тайком крестящих море и горизонт, за которым где-то там у самого неба их мужья… Да, все это он хорошо знал, но почему это выплыло сейчас? Воронье и море, море и воронье с ощущением неотвратимо надвигающейся беды? А в ногах, напротив, боль поутихла и можно было спокойно ими шевелить. Вот и разберись во всем этом…