Чтение онлайн

— Гражданин, вам плохо? — спросил сидящий сзади пожилой мужчина.

— Что? — испуганным шепотом отозвался Семен Никифорович. — Нет, нет, все нормально.

Автобус меж тем остановился. Водитель вышел из кабины в салон и вместе с кондуктором взялся вытуривать Володьку на улицу. Тот огрызался и медленно на четвереньках пятился к выходу. Водитель, высоко вздымая грудь, набирал воздух, словно вот-вот собирался запеть, но не пел; двигая в сторону Володьки руками, он драматическим баритоном выдыхал каждый раз по два слова: "Поше-е-л, поше-е-л!". Похоже, баритон его был не вполне певческого свойства.

— Всего червонец, на лекарство! — хрипел Володька. — Что, пожалели, оглоеды?

— Вот пьянь! Сам оглоед, — сердито кудахтала бабка и все норовила сунуть Володьке костыликом в лицо. — Это из-за вас, антихристов, воду отключают честным людям. Вы не платите, а нам морду не умыть! В подъездах гадите, всю страну разворовали!

— Меня самого разворовали! — тявкнул Володька. — А ты, карга старая, своим алкоголикам дома мозги вправляй! Меня не трожь!

Он, как видно, угодил в самую что ни на есть цель — за самое больное клацнул зубами старушку. Та охнула, выронила костылик и схватилась за грудь.

— Убивают! — хрипнула. — Помогите!

— Ща-а-ас! — пробаритонил водитель и, изловчившись, пнул Володьку ногой в плечо. Тот, взвизгнув, покатился на улицу. В этом позорном падении он успел зыркнуть глазами в салон и поймать взгляд как раз повернувшегося от окна Семена Никифоровича — на одно мгновение, прежде чем грохнуться на асфальт. Но и силы этого мгновения хватило, чтобы сдернуть Семена Никифоровича с места.

— За чем же вы так? — закричал он, ухватив водителя за руку. — Ведь человек!

— Поше-е-л! — вырываясь, истерично дернул плечом водитель. Похоже, он решил, что Володька сумел проскочить в автобус и напал сзади: — В чем дело? — Он резко обернулся и оторопело уставился на Семена Никифоровича.

Тот опустил руку и пожал плечами:

— Зачем вы так грубо с человеком?

— А ка-а-к? — водитель широко вздохнул, но, не сумев сразу выдохнуть, поперхнулся, от натуги покраснел, и глаза его полезли выпячиваться из орбит наружу. Он начал судорожно дирижировать рукой, словно подгонял невидимый оркестр от адажио к аллегро.

— У этого пассажира проездной, — неизвестно для чего сообщила всем кондуктор. Но водителю от этих слов почему-то полегчало, и он стал медленно выпускать воздух...

— Ай-яй-яй! Как вам не стыдно, нехорошо потакать тунеядцам! — подала голос бабка и, кивнув на Семена Никифоровича, усмехнулась: — Небось деткам своим лишнюю карамельку не купит, а пьяницам ларечным — нате вам, пожалуйста! Все вы одним миром мазаны…

Семен Никифорович опустил глаза и обнаружил в своей собственной руке десятку: как видно достал не помня себя. Смутившись, он попытался незаметно замять ее в кулак. Но уж и кондуктор разглядела.

— Действительно, гражданин, зачем? — присоединилась она к вопросу старухи и непонимающе развела руками.

Водитель окинул презрительным взглядом Семена Никифоровича, потом посмотрел на улицу — на шевелящегося там нелепой кучей Володьку, раздраженно плюнул на пол и отправился в кабину.

На минуту в салоне установилось молчание. Семен Никифорович незамедлил воспользоваться этим, шагнул спиной назад и тяжело плюхнулся на свое место. На него накатило туманом, непроницаемо-ядовитым, в глубине которого завертелось-замаячило щенячье Володькино тявканье: " Меня самого разворовали…". "Ты и разворовал! — рубануло Семена Никифоровича откуда-то из глубины. — Совести нет! Отдал бы червонец, может быть и не погиб человек, не выпал весь в осадок". "Абсурд", — отпарировал было Семен Никифорович, но вдруг понял, что окончательно раздавлен и нет ему никакого оправдания…

Водитель резко рванул автобус, потом осадил, так что в салоне все всколыхнулось и дернулось туда-сюда. Бабка вмиг позеленела от злости (Володька был тут же забыт) и аллюром с места взялась перемывать косточки всему шоферскому племени, бойко потрясая боевым костыльком, однако, нет-нет, бдительно поглядывала и на Семена Никифоровича, не выпуская того совсем из поля зрения: мол, кто его знает — человек подозрительный…

 Водитель решил повредничать и врубил радио на всю мощь, причем совсем перестал объявлять остановки. Старуха сразу заметила и пригрозила завтра же сообщить куда следует. Достало бы времени, она наверняка организовала бы сбор подписей, но тут ей приспело выходить. Уже опустившись на первую ступеньку, она сунула свой костылик назад и ловко, — мол, знай наших! — поразила ногу кондуктора. Та испуганно ойкнула, а с улицы донеслось:

— Завтра ждите! Я так не оставлю! Я вас…

Через остановку сошел и сам Семен Никифорович. В голове его какие-то неведомые существа барабанили молотками, а перед глазами все стоял Володька…

Семен Никифорович забылся и представил, как отдает Володьке червонец, расплачивается за него с кондуктором и сажает рядом с собой, расспрашивает, думает как помочь… И совсем уже не стыдно, напротив — легко… И совесть отпускает: давно бы так…

Тут рассеянный взгляд Семена Никифоровича задержался на лотке с мороженным. Он явственно ощутил его холодную сладость и возвратился к реальности. Нет! Ничего этого не было! Ничего… Опять застучали в голове немилосердные молотки, сердце защемило, готовое вот-вот разорваться…

До библиотеки, где почему-то и пользовал народ заезжий мануальный терапевт, Семен Никифорович продвигался словно сквозь непроницаемый матовый коридор; по сторонам он ничего не замечал, и лишь какие-то колючие, жалящие его картинки из прошлого кружили вокруг… Были там и Володька, и Аркадий, и… Расим Газанфарович… "Ведь он спас тебя! А ты? — слова доброго не сказал. Ты и ему должен!", — безжалостно дубасил по больному внутриутробный ментор. "И ему?" — еще более испугался Семен Никифорович. Он попытался нащупать столь знакомый мешочек с обидами, но тот лопнул и утратил свое содержимое. "А ведь так и есть! — прихлопнул себя Семен Никифорович — словно наглухо заткнул над собой крышку в темной бочке. — И что же делать? Что?" — "Думай", — неопределенно посоветовал ментор. "О чем?" … Ответа не последовало, Семен Никифорович чувствовал лишь строгий, припирающий к стенке взгляд своего обличителя, пронзающий все его внутреннее пространство аж до глубин самых темных подвалов. Мысль порхала, ища упокоительного шестка, но не находила. "Платок, шапырдык", — вспомнил Семен Никифорович и попытался воспроизвести в памяти его пестрый узор. В перламутровом полумраке обрисовалось улыбающееся лицо тети Пашы; в ее руках мягкими волнами колыхалось пестрое озеро — тот самый дареный шапырдык. "Вот и пригодилась тебе его целебная сила", — прошептала тетя Паша, неуловимым движением набросила платок Семену Никифоровичу на плечи… и исчезла, рассеяв матовые сумерки…

В библиотеку Семен Никифорович вошел довольно бодро. Перед началом целебного действа предстояло выслушать лекцию. Народу собралось скудно — человек десять. Смуглолицый москвич Афер Абдулраззар-Оглы оказался человеком высоким, худым с эйнштейновской, включая лысину, шевелюрой — ни малейшего сходства с Расимом Газанфаровичем. Впрочем, сейчас Семена Никифоровича это уже не волновало; сейчас он готов был взойти на любой эшафот и склониться там в благодарном поклоне. "А чего мне еще? — думал. — Чего я еще достоин? Мне это как искупление, как возвращение хотя бы части долга… Володьке, тете Паше, Расиму Газанфаровичу, жене… многим…" Поток этих "многих" расширялся, грозя увлечь за собой чуть ли не всех. Семен Никифорович попытался как-то сузить, ограничить порыв своей мысли, но… не смог. "А ведь действительно всем, — ужаснулся он, — хоть чем-то… малостью какой… тем, что свет не погасили, воду не отключили, хлеб вырастили… тем, что просто есть они… всем".

Мануальный врач, между тем, выразив недовольство несознательностью горожан, взялся объяснять достоинства и преимущества свой научно-медицинской дисциплины.

— Актуальность мануальной терапии, — утверждал он, мерно расхаживая по проходу меж столами, — связана с тем, что современные неврология и ортопедия потерпели “фиаско” в лечении тяжелых компрессионно-корешковых и компрессионно-сосудистых заболеваниях позвоночника…

Семен Никифорович слушал рассеянно: свое сейчас было важнее. "Ну, всем не всем, а Аркашке дам десятку без возврату, — мысленно загибал он пальцы, — Володьку найду. Найду! И ему… Что ему? — Семен Никифорович замялся, понимая, что тут червонцем не отмахнешься. — Я ведь жизнь человеку испортил. Надо что-то для него придумать…" Но не придумывалось. Не отдавать же, в самом деле, отложенные дочке на свадьбу деньги?..