Чтение онлайн

По сравнению с Украиной и Казахстаном, двумя республиками с наибольшим русским населением, отношение прибалтов к русским было куда менее великодушным. Хотя казахский и украинский языки были объявлены государственными и их роль в образовательной системе и государственном обиходе постоянно возрастает, ограничения на использование русского языка здесь гораздо менее строгие, чем в Прибалтике, Впрочем, прибалты могут возражать, что только в их республиках речь идет о действительных политических правах, поскольку их республики являются настоящими демократиями, тогда как Казахстан (и в меньшей степени Украина) живет под авторитарным президентским правлением, соблюдающим лишь слабую видимость демократических приличий. Более того (и это очень понятно в нынешних исторических обстоятельствах), независимо от заявлений президента Назарбаева и безотносительно к казахским законам Казахстан сегодня почти полностью управляется казахами, которые полны решимости сделать так, чтобы приватизация отдала большую часть республиканских богатств в руки казахов (то есть их собственные), а не в руки русского меньшинства.

Прибалтийские республики оправдывают свое отношение к русскому меньшинству тем, что их юридический статус принципиально отличался от юридического статуса любого другого народа, попавшего под советское правление. В 1940 году все три республики были признаны международным сообществом независимыми государствами и членами Лиги Наций, Их аннексия произошла в нарушение международного права и никогда не признавалась западными державами. Республики, образованные в 1991 году, являются преемницами государств, незаконно аннексированных в 1940 году, и, следовательно, признают своими гражданами только тех людей, которые были гражданами в 1940 году, или их потомков. Любой другой человек, проживающий в республике, может, разумеется, иметь вид на жительство, но не может претендовать на автоматическое получение гражданства. Но за всей этой сухой юридической аргументацией стояли более глубокие претензии прибалтийских республик к российскому правлению. Достаточно сказать, что в 1939 году латыши составляли 75,5 процента населения своей республики, а эстонцы - 90 процентов, тогда как к 1989 году эти цифры изменились соответственно до 51,8 и 64,7 процента. Разумеется, здесь сыграли свою роль и военные потери, и жестокие расправы и депортации, проведенные советским режимом, но главным фактором такого изменения пропорций была массовая иммиграция славян. Как это часто бывает в империях, при советской власти коренное население не имело контроля над иммиграцией в свои собственные земли.

Империя всегда, хотя и в различной степени, подчиняет коренное население чуждым ему законам, прививает ему чуждые культурные ценности. Причем изначально предполагается, что это культурные ценности более высокого уровня, чем те, которыми располагало коренное население. Конец империи, как правило, влечет за собой обратную реакцию: коренное население вновь утверждает свои права на территорию, а также ценности своего языка, своей культуры и своих национальных традиций. Но подобная реакция не всегда бывает такой однозначной -в некоторых случаях местная элита признает, что имперское правление оказалось в какой-то степени развивающим, прогрессивным или по крайней мере принесло более высокий уровень благосостояния и государственной мощи и, безусловно, стало шагом вперед по сравнению с тем, что имело место прежде.

У прибалтов не было и не могло быть такого ощущения, поскольку они совершенно справедливо полагали, что советский социализм принес им не только чуждое правление и репрессии, но и навязанную извне отсталость, которая отбросила их назад с почти скандинавских стандартов, по которым они жили в 1930-х годах. Разогретые националистические эмоции народ а, освободившегося от имперского давления, могут стать настоящей проблемой для этнических меньшинств во вновь образованном независимом государстве, особенно если они не являются местными, историческими меньшинствами, а возникли в результате иммиграции при колониальном правлении. Даже сингальцы, которых едва ли можно считать образцом этнической толерантности, не отрицают права на существование имеющих многовековую историю тамильских общин северной части Шри-Ланки - в том случае, разумеется, если те признают превосходство сингальского языка и культуры и согласятся на доминирование сингальцев в государственных учреждениях. С другой стороны, они отрицают право на жительство тамилов, иммигрировавших на остров в девятнадцатом веке, и, как мы убедились, добились от индийского правительства репатриации большей части этих иммигрантов.

Если сравнивать судьбу русских в Прибалтике с судьбой турок и мусульман на территориях, оставленных Османской империей, то нельзя не заметить, насколько она отличается в лучшую сторону. Стоит еще раз напомнить, что в Прибалтике и в помине не было массовой резни или этнических чисток. Хотя в своей гражданской, языковой и образовательной политике прибалты проявили значительно меньше великодушия, чем чехи - по отношению к немцам в период между двумя мировыми воинами. Однако в дальнейшем роль судетских немцев в падении Чехословакии и их поддержка Гитлера в 1930-х годах привели после 1945 года к жестокой этнической чистке всей немецкой общины, включая, конечно, и тех немцев, которые ненавидели нацистов и до конца оставались верными Чехословакии. Представители английского меньшинства после обретения Ирландией независимости продолжали пользоваться всеми политическими и гражданскими правами (так же как и значительно более крупное ирландское меньшинство в Англии), но они оказались под властью законов страны, где к ним относились предвзято, страны, которая всячески подчеркивала свою католическую и гэльскую идентичность, страны, где не упускали случая напомнить англичанам о том, что исконными жителями острова являются католики-гэлы, составляющие здесь большинство, и что нынешнее восстановление их идентичности есть запоздалое признание несправедливостей, которые они пережили при имперском правлении. Греки-киприоты рассуждали примерно так же. Но в отличие от ирландцев у них была возможность сохранить единство своего острова, если бы у них хватило толерантности поделиться властью и предоставить реальную автономию оставшемуся от империи турецкому меньшинству. Греки не захотели этого и в результате получили турецкую интервенцию и разделение острова.

Во многих отношениях самым интересным аналогом положения русских в Прибалтике является судьба китайской и индийской диаспоры в разных частях бывшей Британской империи. Между 1830 и 1876 годами 453 000 индийских рабочих были «импортированы» на Маврикий, 238 000 - в Британскую Гвиану и 143 000 - на Тринидад, После обретения этими странами независимости вспыхнули жестокие конфликты между индийцами и коренным (в случае Вест-Индии африканским) населением. Эти индийцы были заняты на колониальных сельскохозяйственных плантациях, которые можно рассматривать как британский вариант промышленных предприятий общесоюзного значения, подчиненных непосредственно Москве, которая таким образом создавала рабочие места по всему Союзу, 61 000 индийцев, «импортированных» на острова Фиджи, никак не могут считаться крупной диаспорой, но и коренное население Фиджи также было невелико. После обретения островами независимости из-за примерно равного количества индийцев и коренных жителей Фиджи возникли серьезные столкновения при демократических процедурах подсчета голосов и попытках соблюдения прав большинства. Коренное население, особенно его элита, полагало, что имеет право на неограниченную власть на земле своих предков. Они опасались как потери политического контроля над страной, так и перенаселения. Некоторые ратовали за репатриацию части населения в Индию за счет Британии, бывшей имперской державы, которая первоначально доставила индийцев на Фиджи, В этих обстоятельствах стабильная, взаимно толерантная и демократическая внутренняя политика была практически невозможна.

Китайская община в Малайе составляла только 35 процентов от общего числа граждан и имела более древние корни и более богатую и уверенную в себе элиту, чем индийцы Фиджи. Тем не менее представители малайского большинства настаивали на том, что территория страны принадлежит им по историческому праву и что у китайцев есть своя собственная альтернативная родина, Тунку Абдул Рахман, первый премьер-министр независимой Малайи, был членом одного из малайских королевских домов и в высшей степени типичным представителем местной верхушки времен колониального правления. По давним колониальным традициям он был вполне расположен толерантно относиться к меньшинствам и заключать с их элитами закулисные сделки. Трудно ожидать чего-то большего от популиста-националиста. Но даже ему, для того чтобы не потерять доверие электората во время первой независимой предвыборной кампании, приходилось делать акцент на исторических правах малайцев в противоположность британским планам создания новомодной многонациональной малайской территориальной идентичности: ««..что касается предложения отдать независимость в руки «жителей Малайи», надо понять, кто является «жителем Малайи». Эта страна была отнята у малайцев, и малайцам же она должна быть возвращена. Не ясно до сих пор, кто такие «жители Малайи», так пусть же сами малайцы и ответят на этот вопрос». После обретения независимости в вопросах языка и гражданства в Малайе гораздо более великодушно относились к китайцам, чем в Прибалтике - к русским. Что же касается политических прав, то китайцы в Малайе находились примерно в таком же положении, как русские в Казахстане. Государственная и политическая власть находится в руках этнических малайцев и существует для этнических малайцев - такой с самого начала была неписаная малайская конституция. После китайских погромов 1969 года она была узаконена и подтверждена решением Национального консультативного совета запретить общественные или парламентские дискуссии по вопросам, касающимся языка, гражданства и политического господства малайцев. И малайцы, и жители Фиджи выразили бы свое одобрение латвийской декларации суверенитета от 1989 года, в которой говорилось, что Латвия является «единственным местом на земле, где латышская нация в полной мере осуществляет свое право на государственность и может развивать без помех латышский язык, национальную культуру и экономику».

Гораздо труднее делать постимперские сравнения в отношении двух оставшихся бывших советских республик - Белоруссии и Украины. Независимость Белоруссии в значительной степени является историческим казусом, В республике никогда не было сколько-нибудь серьезной традиции государственности и, наоборот, всегда было довольно слабое чувство национальной идентичности. По языку и культуре она близка к России* Ее советская идентичность во многом сформировалась под воздействием страданий, пережитых во время Второй мировой войны, а также из-за поздней, но относительно успешной (по советским стандартам) индустриализации 1960-1970-х годов. В марте 1991 года белорусы голосовали за сохранение Союза, но в любом случае шансы на быстрое получение легитимности независимой Белоруссией упали до нуля во время последующего коллапса российской экономики. В 1994 году на относительно свободных и справедливых выборах население избрало своим президентом Александра Лукашенко, молодого коммуниста, бывшего председателя колхоза, Будучи хорошим оратором, Лукашенко избрал популистское, антикоррупционное направление для критики своего оппонента, выдвинутого коммунистическим истеблишментом, и выказывал такую политическую искушенность и приверженность демократии, которые только можно было ожидать в этих обстоятельствах. Он стал сторонником союза с Россией, и между республиками был заключен ряд соглашений- В принципе, в Российской Федерации, где достаточно места, чтобы приютить гораздо более чуждых ей татар, башкир и якутов, нашелся бы уголок и для самостоятельной белорусской идентичности. Однако, обретя наконец вожделенную независимость, небольшая, но влиятельная националистическая интеллигенция не могла допустить ее утраты и в случае воссоединения оказалась бы источником крупных неприятностей для России. Есть и другие серьезные препятствия воссоединению. Когда государства уже разделились, довольно трудно снова собрать их вместе. Мелочные амбиции правящих элит могут стать большой проблемой. Весьма сомнительно, что Лукашенко захочет стать простым президентом одной из российских автономных республик, и еще более сомнительно, захочет ли российская элита предложить ему какой-то более подходящий вариант. Точно так же остается неясным, входит ли в российские интересы намерение вновь присоединить к себе беднейшую из республик, экономика которой остается полностью не реконструированной и абсолютно советской по своим методам,

Украина со своими 52 миллионами населения представляет еще более сложную и ответственную проблему. Отношения Украины и России уникальны. Во всей истории Османской, габсбургской и Британской империй трудно подобрать сколько-нибудь похожий пример. В некоторых регионах Украины, прежде всего в Галиции, Волыни и Киеве, чувство национальной идентичности несравнимо сильнее, чем в Белоруссии, Подавляющее большинство украинцев категорически отвергают статус обычной автономной республики в составе России. Но, как бы то ни было, насущные житейские потребности населения всегда оставались первостепенными во времена тяжелых экономических кризисов и лишений. Главной украинской проблемой является то, что различные регионы этой очень большой страны имеют сильно отличающуюся историю и идентичность. Это выходит на первый план на фоне общего падения государственной мощи и усиления местных политических и деловых элит, которые порой тесно связаны с криминалом. В дополнение Донецко-Луганский регион, где проживает 16 процентов населения, является, возможно, крупнейшим в Европе вымирающим индустриальным районом.

Конфликты между региональными центрами власти не означают, что Украина находится на грани распада, однако они сильно затрудняют проведение гармоничной (не говоря уже о радикальной) экономической политики. В западной стране с энергичным гражданским населением и автономной частной экономикой это не имело бы большого значения. Но Украина отнюдь не является западным капиталистическим обществом, и если она стремится стать таковым, ей необходимы радикальные и эффективные государственные и экономические перемены.

Пока что толерантность межэтнических отношений в этой республике поистине достойна удивления. Маловероятно, что коалиция региональных элит Центральной и Западной Украины в союзе с националистически настроенной интеллигенцией придет к власти в Киеве, получит всеобщую поддержку и попытается навязать стране националистическую политику в области языка, образования и внешней политики49. В этом случае политическая стабильность Украины окажется под угрозой* Примерно то же самое ждет страну, если произойдет другое маловероятное событие: если к власти придет коалиция восточных элит, которая начнет переговоры в белорусском стиле о какой-либо форме воссоединения с Россией. Но самая большая опасность для украинской безопасности и независимости заключается, пожалуй, в том, что украинская экономика может продолжать разваливаться, а российская в это время может пережить стремительное возрождение. Идентичность жителей Восточной Украины представляется довольно неопределенной, а лояльность любому государству находится на весьма низком уровне. Высокий процент голосов, отданных в декабре 1991 года за независимость, обуславливался надеждой на процветание, которое должно было наступить после того, как свершится избавление от ненасытного центрального правительства и его, по всеобщему мнению, чрезмерных аппетитов. Эти надежды не сбылись, и если Россия окажется в состоянии и захочет предложить восточным украинцам надежды на лучшую жизнь, союз Восточной Украины с Киевом растает как дым, а Европа окажется перед весьма реальной опасностью крупнейшего кризиса. Впрочем, учитывая сегодняшнее состояние российской экономики, такая перспектива не кажется близкой или даже вероятной.