Чтение онлайн

В других бывших империях сама диаспора зачастую могла сделать гораздо больше, для того чтобы ее голос был услышан. Однако русская диаспора состояла из людей, приученных веками к безропотному подчинению правительству и традиционно отрицающих возможность открытого высказывания своих интересов и выдвижения лидеров для их защиты. В Советском Союзе не было эквивалента тем гражданским группам, свободной прессе или парламентским институтам, которые позволили, скажем, унионистам Ольстера получить значительное политическое влияние, В Советском Союзе не было конкурирующих партий, позволяющих различным националистическим движениям мобилизовать массы для поддержки своего радикализма. Русские в нерусских республиках Союза даже не имели своих собственных теоретически автономных территориальных институтов, в отличие от местных национальных меньшинств: в эпоху Горбачева эти последние использовали местные правительственные институты для выдвижения требований подлинной автономии и для защиты своих интересов. Самым близким эквивалентом таких институтов для русских за пределами России были большие фабрики и заводы, на которых они работали: эти так называемые всесоюзные предприятия подчинялись непосредственно московским министерствам, как правило, управлялись русскими директорами и были преимущественно укомплектованы русскими рабочими. Со своими собственными жилыми домами, школами и учреждениями культуры они составляли отдельный мир. Однако после коллапса Советского Союза связь с Москвой прервалась, предприятия были поражены экономическим кризисом и никак не могли защитить своих русских сотрудников от тягот республиканского правления.

До августа 1991 года здравый смысл подсказывал русской диаспоре оставить большую часть проблем по защите Союза московскому правительству. Центральные власти имели в своем распоряжении огромные армейские и полицейские силы, и представлялось совершенно невероятным, что они останутся стоять в стороне, когда Союз будет разваливаться. В дополнение мартовский референдум 1991 года, казалось, подтвердил, что в тех республиках, где в основном была сконцентрирована русская диаспора) ни коренное население, ни большая часть республиканской элиты не хотели независимости. В прибалтийских республиках, где коренное население совершенно очевидно было настроено на отделение от Союза, большая часть русской диаспоры полагала, что выиграет от экономического процветания, которое ожидалось после обретения независимости; кроме того, до распада Союза прибалтийские народные фронты нуждались в поддержке русского населения и даже не заикались в то время о непредоставлении гражданства большей части русской общины, что произошло чуть позже в независимых Латвии и Эстонии, В Латвии и Эстонии, так же как и везде в Советском Союзе, после августа 1991 года ситуация изменилась стремительно, и положение диаспоры стало иным, прежде чем она успела к этому приготовиться. Как только республики получили независимость, любое проявление русских сепаратистских или даже просто националистических настроений активно не одобрялось, чтобы не сказать подавлялось, новым режимом. В некоторых республиках, прежде всего в Средней Азии, демократия едва ли существовала или очень быстро сошла на нет, что практически не оставляло русским шансов на создание политической организации, которая смогла бы защищать их интересы. В Латвии и Эстонии, где, наоборот, демократия была очень развита, отсутствие у большинства русских гражданства лишало их права голоса. Таким образом, и там и там русские меньшинства оказывались без социальной и политической защиты. В этих обстоятельствах возможности для проведения успешных коллективных акций были ограничены, и каждому человеку приходилось решать для себя лично, готов ли он смириться с существующим порядком или ему следует эмигрировать в Российскую Федерацию, образовавшуюся в декабре 1991 года после распада Советского Союза.

Мобилизация русской диаспоры для эффективных политических акций затруднялась также другими, более глубокими факторами. Русский национализм и чувство русской национальной идентичности в 1990-х годах были в глубоком упадке. По очевидным историческим причинам русская политическая идентичность никогда не могла бы возникнуть на основе французских или английских идей гражданства, участия в политической жизни страны или гражданских прав. Однако русский национализм не был также похож и на типичный восточноевропейский этнический национализм, основанный на возмущении имперскими порядками маленького народа и на беспокойстве о сохранении языка, культуры и самостоятельного национального существования, В течение многих веков в России проживало множество народов. Была создана высокая культура, базирующаяся на русском языке. Эта культура всегда была космополитической и имперской. Мировое значение и престиж как имперского государства, так и высокой имперской культуры стали частью русской ментальности и всего комплекса ощущений, составляющего понятие «русский человек». Сюда же входило сознание того, что многие народы нерусского этнического происхождения в различной степени разделяют эту ментальность и идентичность. Само имперское государство играло значительно большую и самостоятельную роль в определении национальной идентичности, чем где бы то ни было на Западе,

Как мы уже убедились, даже в 1914 году русские не были по-настоящему единой нацией. Культурная пропасть между элитой и крестьянством была слишком глубока, а споры внутри образованной части общества о том, какие именно институты, ценности и символы действительно определяют природу русского человека, были слишком ожесточенными. Создание стабильной русской идентичности в двадцатом веке затруднялось еще и тем, что царское и советское видение империи часто находились в конфликте: советская идентичность не могла быть просто построена на царской основе. После трех поколений коммунистического правления советская русская идентичность стала набирать силу к 1970-м годам. Однако этой идентичности при Горбачеве был нанесен значительный ущерб, когда населению стало ясно, что Советский Союз безнадежно отстал от Запада в экономическом соревновании, и были разоблачены ужасные преступления, совершенные режимом в прошлом для построения этого неудачного варианта общества будущего. Отчасти по этой причине, когда консервативные чиновники и управленцы пытались мобилизовать русскую диаспору встать в строй так называемых интернациональных фронтов для защиты коммунистического режима и Советского Союза, они встретили мало энтузиазма. Но столь широко распространенные надежды на лучшую жизнь в постсоветском мире независимых республик вдребезги разбились во время экономического кризиса 90-х годов, и ностальгия по старому советскому порядку расцвела в русской диаспоре даже сильнее, чем в самой России. К тому времени, однако, распад Союза стал свершившимся фактом, и даже те, кто сожалел об этом больше других, понимали, что его восстановление невозможно.

Создание постсоветского чувства русской идентичности в диаспоре было непростым делом. Чувство общих советских ценностей и лояльности объединило многих людей, которые по этническому происхождению не были русскими. Многие из этих людей считали русский своим первым языком, преклонялись перед творчеством Александра Пушкина и русским культурным наследием. Это совершенно не обязательно делало из них русских в узкополитическом смысле слова и не гарантировало, например, что они будут приветствовать попытки возрождения элементов досоветской идентичности, будь то православие, казацкие организации или ностальгия по царской военной традиции. Еще меньше они были расположены чувствовать лояльность по отношению к постсоветской России, ее символике или лидерам. Действия государства в 1990-х годах не прибавили ему легитимности в их глазах, И наконец, меньше всего Ельцин и его правительство заслужили лояльность русской диаспоры, которую они в 1991 году бросили на произвол судьбы и с тех пор не вспоминали о ней. В любом случае в некоторых районах, например в угледобывающем Донбассе на Восточной Украине, местная лояльность и идентичность были сильнее, чем любые чувства по отношению к новому украинскому и российскому государству. А растущее недоверие к политической верхушке национальных государств, отношение к ним, и особенно к их столицам, как к кровососам и эксплуататорам только подстегивали эту региональную идентичность. Смешанное чувство постсоветской русской идентичности часто имело весьма приземленные последствия. Например, оказалось, что на Украине русский национализм и советская лояльность во многом противоречили друг другу. Националистическое желание отделить от Украины и присоединить к России некоторые регионы востока и юга (в частности Крым) было больным вопросом для украинской коммунистической партии, большинство членов которой родным языком считали русский. Такой поворот событий только сильнее разжег бы пламя украинского национализма, ослабил и разделил украинское русскоговорящее население и навсегда похоронил бы возможность восстановления русско-украинской федерации.

турки попытались бы разделить между собой остальные части России, российские элита и население, возможно, ответили бы на это в турецком стиле. Но 1990-е годы не предложили русскому национализму никакой очевидной угрозы, против которой стоило бы объединяться, и никакого врага, которому надо было противостоять. Отчасти поэтому конец империи в России не принес с собой, как в Турции, второе дыхание и возрождение националистических чувств, на что в 1988-1991 годах так горячо надеялись многие из ее приверженцев. С другой стороны, не только отсутствие внешних врагов и агрессоров, но и запутавшийся, противоречивый и недоразвитый сегодняшний русский национализм сам по себе внес большой вклад в распад империи, который, по крайней мере до сих пор, видится менее ужасным, чем все более ранние прецеденты и чем можно было ожидать, принимая во внимание природу советского режима.

Поведение российского государства и русских, вне всяких сомнений, является самым важным фактором в этой странной истории коллапса и постимперской ситуации в России. Однако прочие факторы также оказали свое влияние на относительно мирную кончину империи. Прежде всего здесь следует отметить федеративную систему, сыгравшую такую большую роль в развале СССР, - именно она помогла во многих случаях произвести раздел относительно гладко и без применения насилия. При советском федерализме пятнадцать союзных республик имели ряд правительственных институтов, укомплектованных в основном хорошо образованными национальными кадрами. Республики имели также вполне определенные границы. Мартовские выборы 1990 года дали реальную демократическую легитимность одним республиканским правительствам и ее видимость - другим. Власть в республиках в 1991 году не была захвачена силой или при помощи вооруженного восстания. Как бы то ни было, независимость была в декабре 1991 года получена от Москвы законно образованными правительствами, которые также в большинстве случаев были в состоянии осуществлять полный и эффективный контроль над республиканской территорией. Между вновь созданными политическими образованиями не произошло внезапной и поспешной демаркации границ, оказавшейся столь фатальной в индийском случае в 1946-1947 годах. Разумеется, в попытках приспособиться к новой для себя ситуации независимости в постсоциалистическом

Ситуация еще больше запутывалась тем, что сама Российская Федерация только на одну пятую состояла из русских и ей приходилось в придачу иметь дело с рядом сильных националистических движений внутри своих нерусских и нехристианских меньшинств.

Российское государство не могло называть себя исключительно русским по национальному составу, поскольку это могло привести к законному недовольству татар, башкир, якутов и ряда северокавказских народов. Генерал Александр Лебедь, кандидат в президенты на выборах 1996 года, спрашивал: «Что есть национальная политика в России? 132 нации и народности, православие, католицизм, мусульманство, буддизм, иудейство, масса сект. Что может объединить, чем можно скрепить эту огромную, разноязычную, разноплеменную массу? Какие струны в совершенно разных человеческих душах надо задеть, чтобы без насилия понудить людей мирно сосуществовать а не уничтожать друг друга? Национальный вопрос в России не закрыт».

Другими словами, избавившись от империи, Россия так и не стала национальным государством. И, принимая во внимание многонациональный состав Российской Федерации, это действительно было так. Еще более справедливо это было по отношению к российской элите, которая совершенно не имела привычки воспринимать свою страну в узком этническом смысле.

Существовала значительная разница между ощущениями русского народа во время коллапса империи и ощущениями немцев после 1945 года. Немцы потерпели сокрушительное поражение в затяжной войне, которая принесла им огромные страдания. Вражеские армии оккупировали Германию. Они заставили немцев признать преступления нацистского режима. Впоследствии наступило эффектное экономическое возрождение и беспрецедентный уровень процветания. В советском случае конец империи наступил неожиданно, в мирное время, практически моментально и при минимальном иностранном вмешательстве. Поэтому было так трудно его адекватно воспринять. Эмиль Паин, который сам был фигурой, определяющей политику Москвы в отношении русской диаспоры, говорит, что «это делает процесс полного распада сильного когда-то государства совершенно необъяснимым для простого человека, а русским меньшинствам становится еще сложнее привыкнуть к мысли, что их жизнь в чуждой этнической среде никогда не будет прежней. Некоторые русские все еще лелеют надежду на то, что в один прекрасный день все вернется на свои места и вновь возникнет единое государство».

Паин Эмиль - доктор политических наук, профессор Института социологии РАН, бывший советник президента России.

Отношение русского народа к событиям 1990-х годов несколько напоминает самоощущение австрийцев после 1945 года. Население пресытилось империями и бесконечными жертвами во имя Истории и других великих начинаний. Вторая Австрийская Республика завоевала лояльность своего народа, прежде всего обеспечив его процветание. Постимперская Россия определенно может сделать то же самое. Если России посчастливится пережить экономический бум, сопоставимый с европейскими 1950-1960-ми годами, то демократические институты, национальные границы и государственные институты Российской Федерации получат огромную легитимность в сердцах народа, поколения которого были измучены страданиями и лишениями, народа, озабоченного в настоящее время лишь своими личными целями и повышением собственного благосостояния. Националистические и коммунистические интеллектуалы будут по-прежнему маячить на окраинах политической жизни, но ядро российской элиты будет концентрировать свои усилия на обогащении, чем оно фактически уже занято в настоящее время. Экономический коллапс и разочарование в западном капитализме, сопутствующие концу империи, создали нездоровую атмосферу в политической элите и отдалили ее от общества. Простые люди слишком заняты проблемой собственного выживания, чтобы беспокоиться о политике, но цинизм и разочарование заходят гораздо дальше этого. В советское время население не могло стоять в стороне от политики или общественной жизни, что было типично для патриархального дореволюционного крестьянства. Напротив, народ постоянно собирали для участия в митингах и демонстрациях, для принятия коллективных деклараций о приверженности идеям социализма, что во времена Брежнева выглядело неискренней и циничной показухой даже в глазах полуинтеллигентных участников этих мероприятий. Им внушали также, что только с помощью слепой веры в политику партии и активного участия в коллективных мероприятиях можно проложить дорогу в счастливое будущее. Нынешняя демократия также во многом представляется режимом помпезного пустословия и нарушенных обещаний, режимом, прикрывающим коррупцию, вопиющее и противозаконное неравенство, массовую нищету и преступность.

мире республиканским правительствам неминуемо пришлось столкнуться со многими проблемами. Тем не менее мощность государственных институтов и большое количество хорошо обученных чиновников в бывших советских республиках не могли идти ни в какое сравнение со слабыми государственными структурами, существовавшими накануне обретения независимости в странах Ближнего Востока или Африки,

Однако советский федерализм все-таки не смог обеспечить мирный переход к независимости во всех республиках, и сейчас самое время рассмотреть отдельные случаи, сравнить их между собой, а также с примерами из истории разрушения других империй.