Чтение онлайн

— Достаточно, — выдохнула Джой. — Миссис Милбрандт, приезжайте завтра в офис.

— Я могу и сегодня, если нужно!

— Нет, — покачала головой Джет. — Сегодня выходной.

В конце концов, может быть у нее выходной или нет? У Джой снова завалена вся следующая неделя, но, может, в честь появления в ЛА племянников, ей удастся кое-что отодвинуть. Она все чаще подумывала об отпуске. И все чаще вспоминала о Рио. Яркие картинки красивого города перечеркивал ужас в глазах Рикки, когда она узнает, что ее сестры больше нет. У Джет позорно, трусливо дрожало под ложечкой, когда она представляла это.

«О, привет, я невеста твоей мертвой сестры, и я ни разу не плакала после ее смерти».

Столько раз хотелось. Но она никогда не могла. Роуз говорила, что для того, чтобы заставить ее заплакать, нужно поменять местами небо и землю. Джет отвечала, что даже это ей уже не поможет.

Примечание к части *Листомиров

13. На грани

Нежный Париж

скоро ляжет у ваших ног,

Франция чинно

поднимет за вас фужер.

Я наблюдаю вас,

словно смотрю кино,

и постепенно

влюбляюсь

в его

сюжет.

Она распорядилась подготовить самолёт в Рио на шестое августа. К чертям оттягивание. Эмили нашла семью Леты со скоростью звука и притащила ей адрес прямо в кабинет, пафосно стукнув по столу. Клочок бумаги в ее руке был мятым, ее почерк — хуже чем у курицы, да ещё и на португальском, но Джой благодарно ей улыбнулась. Эмили работала на «БМВ» уже десять лет — со своих очаровательных восемнадцати, и Джет даже не задумывалась о том, что Эмили у нее может не быть. Да, она дикая и чудная, и последние три года торчала в Париже, выполняя свои поручения дистанционно, но все это было просто досадной мелочью по сравнению с объемами этих поручений… И их характером. Это даже важнее.

Характер.

— О, мисс Джет, по-моему, вы превращаетесь в милосердную матушку в Божьей обители, — заявила ей Эмили, бесцеремонно закинув ноги в массивных ботинках на ее стол. Она достала из походных штанов пачку «Кэмела» и также бесцеремонно закурила, водя сигаретой в воздухе, словно она — поэтесса, а у нее в голове сейчас рождается новый стих. — Матушка в Божьей обители… Как это ужасно, просто кошмарно. Так… Претенциозно, да?

— Ты не бывала ни в одной «Божьей обители», Эмили, тебя туда никто не пустит, — закатила глаза Джой, чуть перегнувшись через стол, чтобы Эмили щёлкнула зажигалкой у кончика ее сигареты. Не «Кэмела», конечно. Это дерьмо. — Ты помнишь, что я не разрешаю тебе курить у себя в кабинете? Ещё и меня подбиваешь, что за вздор.

Эмили хрипло засмеялась. От ее смеха по Джет всегда бегали мурашки — все ещё.

— А мои ноги на вашем столе? Они вас не волнуют, моя чопорная, консервативная, некурящая госпожа?

— Нет, — затяжка с нахальной усмешкой, — они же не у меня на плечах.

— А могли бы, — невозмутимо заметила она.

— Эмили, ты же знаешь, почему нет, — Джой устало вытолкнула из лёгких вязкий, черный дым, и ядовитые пары будто бы сузили кабинет до размеров коморки.

Эмили с улыбкой запрокинула голову. Между ними все очень банально, банальнее некуда: они слишком разные. В восемнадцать и двадцать два реальность была другой, а спустя десять лет — изменилась. Впрочем, нет, не так; изменилась она ещё раньше, в двадцать и двадцать четыре, когда Джет в очередной раз улетела в Южную Америку к своим шлюхам. Увязла в Бразилии, как оказалось, на целый месяц, а вернулась обратно уже с юной латинкой. Господи боже, тогда все просто с ума посходили, точно! И Эмили тоже. Когда она впервые увидела Лету, то даже не подумала, что эта девочка станет той самой Летой, которая втянет Джой в долгие отношения и прекратит ее весьма блядский образ жизни. Только, увы, сам факт хорош, а Эмили это бесило.

Влюбленная Джой — о, то ещё зрелище. Она являлась на работу с сердечками в глазах и уходила с именем Лета на лбу. Ее как подменили. Эмили смеялась и плакала. Джет больше никогда ее не касалась после появления этой маленькой латинской дурочки, потому что у нее — у Джет-то — появились какие-то там принципы, мечтательные вздохи и улыбки в экран.

А потом произошла ещё одна беда-огорчение, и на этот раз уже посерьёзнее. Мистер Занудный-Сноб-Джет переехал жить в кардиологическое отделение госпиталя «Хартингтон-Олив», и вот тогда до Эмили дошло, что на самом деле означает избитая фразочка «жизнь разделилась на до и после». Джой в двадцать четыре года оказалась в кресле своего отца — главного акционера и управляющего гендиректора в совете, где творился полный хаос. А о самом офисе и о людях, что занимали ключевые должности в 2140-м, до сих пор ходят легенды. В «БМВ» это время между собой называли большим переворотом.

Тогда забылось всё, кроме работы, и все верные люди, включая, конечно, собачонку Эмили, просиживали в «БМВ» до полуночи, потому что крысят и даунов без диагноза пришлось сразу уволить, а найти кого-то, кто понимает, на что учился, оказалось не так-то просто. Джой сменила аудитора и взяла на себя обязательства трёх глав отделов, дав Эмили задание тщательно проверить остальных. В итоге половина из сотрудников оказались подстилками уволенных, Миллс из финансового безбожно тырил деньги на сборку, Блинкен тихонько списывал те, что предназначались на закупку шин, Корделл вообще штопал их эмблемы на каком-то вонючем складе, который по закону считался аварийным… И это ещё не всё, об этом ведь слагали целые комические поэмы между собой!

Старый дурак Джет запустил «БМВ» заново, вдохнул в него жизнь и, как оказалось, хватило его только на один этот несчастный вдох. Все его «проверенные люди» из прошлых фирм натурально обосрались, вот что. Новые аудиторы копались в сбитых отчётах предыдущих почти пять месяцев, сопоставляя их с новыми, и Джой превратилась в чертову зомби. Она и так всегда была худой, но до этого невеселого марафона у нее хотя бы жопа была и сиськи немножко, а тогда и это исчезло без следа, и Эмили стало не на что засматриваться. У нее под глазами зияли черные дыры от недосыпа. Она начала безбожно много курить.

Самым явным проявлением того, что Джой прошла через ад на земле, для нее являлось и ещё кое-что. Эмили видела, как ее грозная госпожа плачет, всего лишь два раза в жизни — и в те полгода, где-то через два месяца такой лошадиной работы, поздно ночью она засунула нос в декольте Эмили и рыдала минут пятнадцать. От усталости. Просто от усталости.

Зрелища больнее с Эмили не случалось ни разу за всю жизнь — и это при том, что ее жизнь вовсе нельзя было назвать чупа-чупсом со вкусом жвачки. Когда человек, который всегда сильный и стойкий, надламывается, как отсыревшая печенька, это ужасно больно.