Шлюха
Шрифт:
Он меня остановил: — Так я для тебя кто? Клиент?
Я не знала, что сказать. Неужели он подумал, что раз я позволила ему остаться, разговариваю с ним, то он теперь что-то большее? Он пытался втереться в доверие, чтобы потом «спасти» меня? Синдром Красотки без предварительного секса? Необычно, но возможно.
Я поправилась: — Извини. Я хотела сказать — в последний раз, когда я водила *кого-то* на кухню.
— Что такое «сплэш»? — спросил он через долю секунды, будто ответ был не так уж важен.
— Мы переворачивали друг на друга еду. Заливали заварным кремом, терлись… в общем, пачкались.
— Звучит странно.
Я рассмеялась: — Для кого-то это сексуально. Мне, признаться, не понравилось.
— Тебе не кажется иногда, что ты достойна большего, чем всё это?
Его вопрос снова застал меня врасплох. В тоне сквозило предположение, что то, что я делаю, — это «дно». Наверное, так и есть. Я определенно чувствовала себя грязной после первого раза. Даже после той первоначальной, быстротечной радости от заработанных денег. Радости, которой хватило ровно на то, чтобы понять, как мало этих денег на самом деле.
— Прости, я не хотел, чтобы это прозвучало осуждающе. Просто… — он замолчал, и я не стала его подгонять. Некоторые вещи лучше оставлять невысказанными.
Я сменила тему: — Не знаю, что у меня есть. Ветчина и сыр точно есть. Подойдет?
— Звучит заманчиво.
Я открыла холодильник, достала продукты, протянула ему. Он молча взял. Достала хлеб, масло, ножи. Обычный кухонный нож. И тут я совершила необдуманный поступок — протянула один нож ему. Первый раз за всю карьеру я добровольно дала клиенту в руки острый предмет. Обычно я держала их подальше — на случай, если у кого-то «поехала крыша».
Джон взял нож и на мгновение замер. Я тоже замерла. Может, ошибка?
— Мне показалось, ты сказала «нет», — сказал он.
— Что?
— Намазать хлеб. Ты вроде сказала, что сама справишься? Я запутался.
— А, прости. Нет, то есть да. Я намажу. А ты… можешь нарезать сыр? Тонко.
— Конечно.
Я наблюдала, как он аккуратно режет сыр. Его движения были спокойными, точными.
— Не слишком толсто, — сказала я.
Он скорректировал нажим. Ломтики стали тоньше. Я перевела взгляд на хлеб и принялась намазывать масло. В голове пронеслись другие образы. Другие ножи.
***
Я вскрикнула от разочарования и ярости. Этот чертов нож. Он легко разрезал кожу, застрял в мышцах и отскочил от кости. Я швырнула окровавленное лезвие через всю ванную. Оно с глухим стуком ударилось о кафель и закатилось в угол.
Я разрыдалась, осознав вес содеянного.
Он пришел сюда живым. А теперь он мертв. Из-за меня. Все мои причины, вся праведная ярость вдруг обесценились. Я могла думать только о том, что когда-то он был человеком. А теперь — просто разлагающейся плотью, которая уже пару дней воняла в моей ванной.
Я выбежала и захлопнула дверь. С глаз долой. Но он никуда не делся. Он все еще там. Я не могу принимать дома, пока он тут. Я спустилась в гараж, почти не чувствуя ног. На полке валялись старые инструменты: молоток, ржавые гаечные ключи, тупые отвертки… и пила. Ржавая, с тупыми зубьями. Я схватила ее, уронив что-то на бетон, и потрогала лезвие. Не острая, но сойдет.
Я отнесла ее обратно в ванную. Когда открыла дверь, он лежал там, уставившись в потолок пустыми глазами. Мне почудилось, что он смеется.
Пошел ты.
Я наклонилась над ванной, взяла пилу и принялась за его руку. Сочетание запаха и звука — этот скрежет по кости — подняло волну тошноты. Через секунду меня вырвало прямо на него. Кто-то, наверное, заплатил бы за такое хорошие деньги. Я выплюнула остатки, смахнула слезы и продолжила пилить, вкладывая в движение всю злость и отчаяние. Нужно было просто закончить, не думая о том, что делать с частями потом. Глупо. Надо было думать до, а не после.
Я старался вспомнить, зачем я его убила. Чтобы облегчить этот адский процесс. Я сделала это ради его жены. Ради женщины, которая не знала, что ее муж — лживый ублюдок. Она подумает, что он пропал. Найдут машину, но не тело. Да, она будет горевать. Но она будет горевать по человеку, который, как она верит, ее любил. Со временем оправится. А если бы она узнала правду… это другое горе. Горе предательства. Ощущение, что все годы — ложь. Моя мать так и не оправилась. По крайней мере, пока он «пропал», она может верить, что их клятвы что-то значили. Она не будет думать, что потратила жизнь впустую.
Я спасла ее. Она просто об этом не знает.
Когда пила наконец пропилила последний сантиметр кости, в голове ясно прозвучало: Я сделала это ради нее
Я вытерла окровавленной рукой пот со лба, сделала глубокий вдох и взялась за следующую конечность. Жаль, нет способа побыстрее.
***
Джон положил сыр на ветчину и отошел, давая мне разрезать бутерброды ножом для масла. Наверное, стоило взять острее, но я привыкла работать с тем, что есть. Казалось бы, давно пора научиться.
— Треугольники! — заметил Джон и рассмеялся. — Лучший способ. Меня так мама научила. Почему-то вкуснее, чем прямоугольники.
Он улыбнулся. И я поняла, что совершила ошибку, упомянув «маму». Это был лишь вопрос времени…
— Так почему ты больше не общаешься со своей семьей? — спросил он.
…Именно этого я и боялась. Еще глубже в личное.
Я откусила от своего бутерброда, чтобы выиграть время и придумать правдоподобную, но безопасную ложь. Правду о семье, о матери, о том, что произошло в ту ночь, я не могла рассказать никогда. Никому. Эта дверь в прошлое была наглухо заколочена, и я намерена была держать ее закрытой. Даже от этого странного, щемяще-честного Джона. Особенно от него.
ДО
Девушка заточена в маленькой, душной квартирке с запахом старого табака и отчаяния. Выходит только в сопровождении монстра, который держит ее за локоть слишком крепко, оставляя синяки. Он шепчет на ухо: если слово сорвется с ее губ, если кто-то узнает, что творится за этой дверью, — она пожалеет. Жалости не будет. Но если будет вести себя хорошо, слушаться, то и он будет «хорошим». Это ее новая норма. Клетка с ковром и видом на соседскую стену.
Стук в дверь. Резкий, настойчивый. Эхом разносится по пустым комнатам. Девушка замирает на краю кровати, втягивает голову в плечи, как испуганная черепаха. Нельзя, чтобы кто-то видел ее в таком виде: в грязном халате, с синяками на запястьях, с пустым взглядом.
Монстр натянул брюки, бросил на нее тяжелый взгляд — сиди тихо — и пошел открывать. Шаги по коридору. Стук повторяется, уже с раздражением.
Любопытство, острый и опасный зверь, шевельнулось в груди. У них не бывает гостей. Никогда.