Чтение онлайн

– Где же, позвольте узнать? Можно и мне поискать в тех краях?

– В Олландии.

Поручик сказал кратко и твердо, без тени улыбки. Двое начали понимать, что он не шутит. Йориксен сухо произнес:

– Поручик, вы бредите, если ждете, что мы в это поверим. Все шёнбруны, в том числе олландские, нанесены на карты гильдии. За последние полвека не обнаружено ни одного нового.

– Я нашел. Слово орла.

– Ерунда!

В груди Дитриха проснулось редкое чувство: злость.

– При всем уважении, мастер, я не давал повода так говорить со мной. Я обнаружил шёнбрун, коего нет на ваших картах. Услышу от вас новое грубое слово – продам секрет кому-нибудь другому.

Ответный гнев сверкнул в глазах Йориксена. Рыбак совладал с собой и спросил подчеркнуто ровным тоном:

– Позвольте узнать, обидчивый герр поручик, где именно находится ваш шёнбрун?

– Этого я не скажу, пока мы не договоримся.

– Хотя бы в каком воеводстве?

– Простите, мастер. Сперва я должен знать, что получу, чего хочу.

– А я должен вам поверить! Вы говорите неслыханные вещи!

Баронесса вмешалась:

– Поручик, может быть, вы перепутали? Это мог быть не шёнбрун, а простой колодец. Если он глубок, там мог собраться туман.

– Я не ошибся. Туман рассеялся, я увидел картину. Все было как сегодня в вашем павильоне. Затем пришло ощущение чуда, а после наступил эффект. Я не умею рыбачить, но рыба сама прыгнула мне в руки.

– Вы ничего не сделали, чтобы поймать ее?

– Ничего.

– Спонтанная рыбалка?! Это же чудо из чудес!

– Оно произошло со мной. Сегодня я сверил свои чувства, и теперь знаю точно: то была рыбалка в шёнбруне.

Йориксен переглянулся с баронессой. Эльза едва заметно кивнула: “Я верю”.

Тогда мастер глянул по сторонам, желая убедиться, что никто не подслушивает. Это был хороший знак: он тоже начинал верить Дитриху.

– Каков был эффект вашей рыбалки?

– Боюсь, мастер, даже этого я не могу сказать. Об эффекте могли писать газеты.

– Что вы увидели в шёнбруне?

– Да, что вам открылось?
– повторила за рыбаком баронесса.

Дитриху не пришлось напрягать память: картина сразу всплыла перед глазами. Она была с ним каждый день после того боя.

– Два омерзительных чудовища сражались меж собой. Одно напоминало человека без лица – сплошная бледная кожа спереди головы. Поперек живота у него была звериная пасть. А ступни – огромные, распухшие и склизкие, будто покрытые гноем. Он не переставлял их, а волок по земле, и за ступнями тянулись полосы слизи.

– Гадость, - сказала баронесса. Но на лице светился интерес.

– Врагами безликого монстра были мелкие зверьки – то ли ящерицы, то ли многоножки. Они подбегали и грызли его за ноги. Ступни монстра гнили, зверьки травились, откусывая от них. Некоторые дохли, другие корчились от боли. Но стая продолжала грызть безликого. Он пробовал давить их: поднимал и опускал ноги, как в уродливом танце. Ящерицы разбегались, он не успевал растоптать никого. Тогда он сгреб лапами горсть дохлых зверьков, бросил в пасть на брюхе и принялся жевать. Ящерицы всей стаей ринулись на него – тут он разинул пасть и плюнул объедками трупов. Вся земля вокруг покрылась ядом. Одно прикосновение отравляло зверьков. Стая начала редеть на глазах… И тогда в шёнбруне сгустился туман. Рыбалка окончилась.

– Что вы чувствовали?
– спросил Йориксен.

– Пока смотрел – тошноту, отвращение, страх. Все, что подобает при виде таких тварей. Но после рыбалки внезапно пришел кураж. Казалось, море мне по колено, а горы – по плечо. Это чувство длилось, пока не кончился эффект.

Рыбак поднял глаза к потолку, чтобы подумать наедине с собой. После паузы сказал:

– Здесь слишком шумно для продолжения беседы. Приходите ко мне послезавтра, в полдень.

Мастер Йориксен назвал адрес.

* * *

Дитрих фон Дорт вернулся домой глубоким вечером, когда луна играла в витражах Благостного Сеятеля и покрывала площадь Вдов бледными узорами отражений.

Хайнц сопел в колыбельке. Мари фон Дорт сидела на полу под трещиной в стене, зарывшись пальцами в свои густые волосы. Рядом лежало зеркало, снятое с крючка.

– Дитрих, нас обокрали…

Бессильная тоска звучала в голосе Мари. Дитрих кинулся к ней, обнял, прижал к груди.

– Все исчезло, ничего нет… Я уже сказала фрау Гизеке, она устроила обыск у камней, вывернула все их вещи. Ничего... Скажи, любимый: может, это Милош?..

Не гнев, а отчаянная горькая надежда.

– Спроси его, пожалуйста… Если Милош – я прощу, пусть только вернет…

Нынче, после успешной рыбалки Дитрих ощущал смелость. Теперь он мог признаться жене, не боясь расплаты:

– Любимая, это я. Я взял деньги.

– Ты?..

– Я.

От счастья слезы навернулись ей на глаза.

– Слава Сеятелю! Деньги в сохранности!

– Не все, - сказал Дитрих и выложил те крохи, что остались.

Мари пересчитала дважды. Лицо вытянулось и побледнело, проявив беспросветный ужас. Но она не бросилась на мужа, не осыпала обвинениями. Только спросила с надеждою – и от звука этой надежды сердце Дитриха переполнилось любовью. Мари все еще верила в него!

– Милый, на что ты их потратил?

– На рыбалку в шёнбруне.

– Объясни, я не понимаю…

Он все рассказал: о газетной статье, о фрау Гизеке и ее знакомствах, о блестящей баронессе и гениальном рыбаке.

– Чего ты просил? Денег?..
– спросила Мари.

– Любви, - сказал Дитрих.
– Я написал желание: “Чтобы Мари любила меня так же, как я ее”.

И тут ему вспомнилось лицо фон Зейдвиста – в миг, когда Дитрих сказал: “Через семь секунд вы умрете”. Лицо жены претерпело такие же чудовищные перемены. Неверие – усмешка - наверно, пошутил!
– тревога – страх – злость - ужас…

– Ты… не… шутишь?
– выдавила Мари.

– Не шучу. Я написал именно это.

Она отшатнулась, прижалась к стене. Подалась от него, будто он был чудовищем. Глотнула воздуха судорожно раскрытым ртом.

– Ты... потратил… двести… марок.

Она говорила через паузу, будто надеясь, что он оспорит хоть какое-то слово.

– Да, - признал Дитрих.

– Ты… нас… убил.

– Неправда. Мы справимся!

– Ты нас убил… ради… любви?!

– Да, - сказал он, - ради любви.

Прибавил:

– Надеюсь, что не убил.

Все верно: в одном мизинце Мари фон Дорт было больше характера, чем в целой княжне Ольхе. Именно поэтому дальнейшее опрокинуло Дитриха.

Жена припала щекой к его груди и зарыдала.

– Господи, что же будет… Зачем же ты… Я и так тебя люблю… Милый мой, что ты наделал!

Сконфуженный, раздавленный ее слабостью, Дитрих гладил и гладил жену, стискивал в объятиях, губами снимал слезы с ее щек.

– Любимая, пожалуйста, не плачь! Мы справимся, я все устрою!..