Чтение онлайн

Но Рэд был каталийцем и пошел тем же путем, что его предки, покорители морей: трудною дорогой проб и ошибок. Каждый день он ставил демонические эксперименты, окружая себя клубами дыма и смрадом гари. Он умудрялся поджечь суп и заставлял сухари кипеть, он проводил перегонку крупы в неизвестные науке состояния, он изготовил из масла и смальца картечную гранату, каковую испытал путем подрыва котелка. Однако случался и положительный опыт, который Рэд жадно поглощал, во всех смыслах слова.

Для хозяйства, конечно, требовалась вода. Якка показал каталийцу колодец. И Рэд усмехнулся, вспомнив себя первых дней: велели копать колодец – и он принял за чистую монету! Источник уже существовал, всего-то в сотне шагов от землянки, просто скрытый деревьями. Якка показал еще и другой колодец – на случай, если у первого будет очередь. Очевидно, имелись и третий, и четвертый… Чего в селении хватало с головой – так это источников воды. Очередь не стояла никогда: камни с ведрами приходили и набирали совершенно свободно. Рэд был далеко не единственным, кто пытался вырыть шёнбрун, да не смог. Неудачные попытки оставляли по себе обычные, неволшебные колодцы.

Однажды у источника Рэд встретил бывших соседей по землянке. Сиплый и Борода Лопатой пришли набрать воды, увидали каталийца – и вылупились, как на крылатую жабу. Он спросил:

– В чем дело, парни?

Они подошли ближе и стали вглядываться в его лицо: не обознались ли? Да как обознаешься: он – один каталиец на сотню миль вокруг. Они обошли его со всех сторон, потрогали за руки. Все не могли поверить, что Рэд жив, и не только жив, а цел и силен. Что ж за наказание ему досталось?!

– Кайна цуштанда, - усмехнулся он. – Поняли: кайна!

Он ушел, они остались торчать на тропе и долго шептались, пытаясь вписать его, до сих пор живого, в свою картину мира.

Днем позже Рэд вернулся с ночной работы и застал у своей землянки гостей. У приоткрытой двери стоял бригадир, заглядывая внутрь, а четверо камней были рядом, все с лопатами на изготовку. Рэд отодвинул бригадира и вошел. Печурка еще не остыла с вечера, он подкинул дров, раздул огонь, зажег сальную свечу. Махнул бригадиру:

– Чего на пороге стоишь?

Тот вошел, и с ним еще Сиплый, а остальные трое не рискнули. Бригадир похлопал глазами, привыкая к тусклой свече, потом огляделся. Тут было тепло, пахло едой, пусть и подгорелой. На одних нарах лежали рэдовы запасы провианта, на других, у печки, стелились аж три одеяла. На стене белым пятном украшения висело развернутое письмо.

– Варум? – спросил бригадир.

Это значило: «почему?» Рэд скинул верхнюю одежду, сел на нары, привалился спиной к теплой печке, скрестил руки на пузе.

– Ты не варумкай тут. Пришел сказать важное – говори, потом проваливай.

Бригадир приблизился и наклонился, взглядом ощупывая шею каталийца. Рэд сжал кулаки, готовый дать отпор, потом понял: бригадир не лезет на рожон, а ищет след. След от петли на шее!

– Нет, парень, - ухмыльнулся Рэд, - меня не повесили и не четвертовали, и даже не всыпали плетей. Хочешь поглядеть?

Он стянул рубаху и показал спину. На ней были только старые шрамы от первой порки.

– Варум?! – процедил бригадир.

– А вот самое приятное, тебе точно понравится.

Рэд вытянул руки. На правой красовалась двуликая мирна, на левой только мускулы играли под гладкой смуглой кожей. Рабское клеймо не испоганило его тело.

– Ду бист штайн, - сказал Рэд. – Их бин каталиец.

Бригадира перекорежило. Кривясь лицом, цедя брань сквозь зубы, он попятился и вышел прочь. Убрался и Сиплый, и Рэд на всякий случай подпер дверь лопатой.

* * *

По ночам Рэд больше не пел романсов. Каждую ночь заливаться о любви – не по-мужски оно, перед Яккой и волками стыдно. Да и вообще, заливаться было трудно: для его хвори мороз – что красный плащ торреро для быка. При пении раскроешь рот широко, хватишь холодного воздуха – и легкие сразу начнет раздирать кашлем.

Рэд сообщил Якке:

– Я буду петь, если надо. Но тихо, без воплей. И не про любовь, а что захочу.

Когда Якка понял, то лишь пожал плечами. Пой про что хочешь, я все равно слов не понимаю. А воплей сам не терплю. Ты когда-нибудь слышал, Рэда, чтобы я вопил?

И каталиец стал за работой петь тихонько, себе под нос. Порою даже не петь, а рассказывать речитативом, нараспев всякие мифы да легенды. Этого добра Рэд имел в запасе полные трюмы.

Нижним пластом, еще с детства, лежали притчи о мирнах. Его матушка обожала рассказывать, как померла каждая из мирн, а потом возродилась и стала служить Древним, и попадала во всякие переделки, но всегда находила выход. Больше всего мать любила вот этот перепад: казалось бы, все пропало, как тут раз – и нашлось спасение. О какой бы мирне ни рассказывала мать – об Элиге или Алессине, Иоланте или Клариссе – всегда вворачивала такие слова: «Сердцем она горевала, а умом соображала: что же делать дальше? Думала-думала, и вот что выдумала…»

Вторым слоем в трюме памяти лежали легенды про моря и владык бездны. Ими кормил Рэда отец, а потом дядька, а потом – боцман на одной бригантине. Здесь была другая мораль. Человеческие правила – законы Первого Судьи – действуют только на суше, а морями ныне, как и встарь, правят Древние владыки. По-разному они издевались над людьми, посмевшими вторгнуться в их владения. Давили корабли щупальцами или проглатывали, будто виноградины. Уносили вдаль могучими течениями и разбивали о скалы безлюдных островов. Зашвыривали на небо взрывом подводного вулкана, или велели морю расступиться под килем, и корабль падал на самое дно… Во всех этих историях экипаж сталкивался с непобедимой силой или непознаваемой тайной. А главная интрига была в том, что же сделают люди пред лицом такой силы? Станут ли биться до последнего? (Что отнюдь не всегда умно). Струсят ли и убегут? (Но найдется ли путь для побега?) Применят ли хитрость или красноречие, задобрят или обманут Древнего?.. Эти истории всегда вели к тому, что мир – невероятно велик и разнообразен, и то, что в одной ситуации спасет тебя, в другой - погубит.

Ну, а третий слой легенд Рэд собирал уже собственными силами. Еще в юности полюбил он сказания про Лида Антеодора и стал запоминать их всюду, где бывал. А поскольку все пять земель Каталии считают себя родиной великого рыцаря, то и историй о нем есть великое множество: по меньшей мере, пять полных наборов, да еще куча мелких вариаций. Легенды про Антеодора соединяли оптимизм мирн с грозной наукой Древних. Идальго Лид был отважен, но не упрям, решителен, но не слеп. Бросался в бой, когда следовало, но умел и договориться, если дело решалось словами. Чтобы добиться цели, мог пустить в ход и хитрость, и лукавство, и даже соблазнение. А если ситуация становилась безнадежной, Лид запросто мог и отступить, чтобы спасти себя и своих воинов.

Антеодор восхищал Рэда не отвагой и не воинской силой, но – гибкостью. Рэд и сам был храбр и силен, а вот гибкости не имел. Когда его злили – свирепел и тупо кидался в бой. Рэд был быком, а Лид – снежным барсом.

…Про все это он и пел ночами в снежном лесу, с лопатой в руке. Радовался тому, сколько отличных историй знает. Вспоминал, как услышал каждую из них, вспоминал самых разных людей, с кем сводила судьба. Думал: дерьмово кончается жизнь, однако в ней были и яркие деньки. А грустил – о том, что никто его сейчас не слышит. Когда помрет, весь его ум и вся память канут в небытие. Прежде мечтал оставить знания сыну – да не сложилось, сына он так и не увидел. И жены нет, и родни, и редкие товарищи – за много тысяч миль отсюда. Здесь никто даже не поймет его речи! Но хочется, чертовски хочется, чтобы кто-нибудь услышал.

С каждой ночью Рэд все чаще вспоминал Грету.

Он понимал, что слово «прайса» значит: приз. Девушку дали ему в награду за то, что вырыл колодец и не перечил фишмайстеру. Проситься к ней сейчас не имело смысла – ясно ведь, еще не заслужил. Однако увидеться хотелось все сильнее.

Днем Рэда не стерегли. Свободно ходил по воду и на склад, и в лес за хворостом. Насколько он помнил, возле дома Греты тоже не стояло часовых. Так отчего бы не…

Однажды утром он лег пораньше, чтобы хорошенько выспаться. Проснулся задолго до заката, умыл лицо и шею, самодельным гребнем расчесал волосы и бороду, взял с собой кое-что – и пошел в гости. Дорогу он помнил хорошо: сначала до храмовой поляны, потом обойти церковь и нырнуть в лес, но левая тропка ведет к домику священника, а средняя – к реке, значит, к Грете – крайняя правая. По пути он встретил разных людей, в том числе сержанта охраны, но никто не удивился: раб идет сюда – значит, велено. Никто не предполагал в камнях способности действовать вопреки приказу.