Чтение онлайн

Она решила завести знакомства и поселилась в пансионе, которым управляла семья дона Леонидаса Паэса; это был красивый дом близ моста Гуанабано, где принимали никого не знавших в Каракасе студентов из провинции.

И она навсегда запомнила день, когда впервые увидела толпу жадных до знаний молодых людей, съехавшихся со всех концов Венесуэлы, от которой вдруг отделился молодой человек лет двадцати пяти, с уверенными манерами и повадкой хищника, одетый в легкую гуаяберу, широкую белую рубашку из льна, с книгой по анатомии под мышкой, и подошел к ней, прежде чем она успела поставить чемоданы.

— Надеюсь, ты взяла с собой тетрадь с историями любви.

Она тут же вспомнила того, с кем состязалась несколько лет назад в классе профессора Кордовы за билет в кинотеатр «Эль Метро». Вот он, Антонио, здесь, стоит перед ней с широкой улыбкой. Они не виделись с тех пор, как он преподнес ей однажды утром, когда она спокойно читала под деревом, тетрадь с тысячей историй любви, но на этот раз оба сразу поняли, что им даровано возрождение, новое родство душ, безмолвная и незримая гармония. За несколько месяцев в муравейнике Каракаса и университета они прочувствовали жалкую участь провинциалов, не знакомых ни с кодами столицы, ни с ее суетой, поняли, как тяжко быть чужими в собственной стране, и смогли увидеть то, что началось между ними в Маракайбо, но не успело выкристаллизоваться.

Антонио стал мужчиной. Он был теперь красивее и сильнее, хоть в линиях его лица и сохранились черты детства. У него была все та же розовая мордашка маленького продавца табака, румяные щеки, вид уличного мальчишки, но, когда ему в голову приходила идея, за секунду, в одно молниеносное мгновение это лицо преображалось в лик гиганта. Он пропитался запахом земли, которую она покинула, конской тяги, залитого солнцем тростника в лагуне, где в прежние времена их общие предки воздвигли палафиты, чтобы противостоять испанцам. От него пахло мангровым деревом, бычьим рогом, нефтью с равнин, его выговор напоминал ей тот оставленный мир, где холмы нашептывают воспоминания о павших индейских вождях, погребенных со всем грузом золота, а черепахи щеголяют в панцирях из алмазов. С этого дня в его глазах Ана Мария всегда искала отражение озера Маракайбо.

Этот первый год изучения медицины был и первым годом их совместной жизни. Они никогда не замечали семи лет разницы. В пансионе у моста Гуанабано был только один микроскоп, и они смотрели в него вместе, по очереди, лежа ничком на полу и ласково толкаясь, чтобы лучше разглядеть, как шевелятся чешуйки в лесу кристалликов и маленьких красных солнц, нескончаемые отсветы которых, проникая сквозь линзы, доходили до них бессмертным секретом. Иногда после лекций они не занимались и болтали до вечера, тысячу раз обходя площадь, прогуливаясь по обочинам дорог, ведущих к Эль-Авиле. Ана Мария любила присесть на ступеньки Пантеона, ощутить присутствие святости, представить себе людей в монастыре. Она никогда не отпускала руку Антонио, а он, сидя на этой ступеньке, молчал о своем рождении, больше из деликатности, чем от стыда.

Так они добрались до второго курса, на котором изучали топографическую анатомию с профессором Ривасом Моралесом, используя трупы, взятые из морга, и научились распознавать клинические патологии. На третьем и четвертом курсах занятия проходили частично в больнице Варгас, где за каждым студентом закрепили четыре койки с пациентами, под наблюдением заведующего отделением, чтобы ближе познакомиться с течением и лечением болезни. Потом были курсы семиологии, бактериологии и паразитологии, фармакологии и тропических болезней, с профессорами, которые могли, подобно князьям былых времен, проследить свою генеалогию на много поколений врачей и подпитывали легенды своих предков анекдотами, слышанными с колыбели.

При них Антонио и Ана Мария не смели сказать, как скромно их происхождение. И они выдумывали себе семейное прошлое, полное побед и жертв, на другом конце страны, «за озером», как они говорили, рассказывая, что их отцы были кардиологами, и деды тоже, и прадеды, смело раскручивая химерические и иллюзорные родословные Маракайбо до самых корней этой семейной профессии, чтобы доказать свое право.

Ана Мария поступила в интернатуру в родильный дом Консепсьон Паласиос, ассистировала при родах и кесаревых сечениях, осваивала наложение щипцов, чистку матки и ручное отделение плаценты. Антонио же стажировался в Красном Кресте в Каракасе, в больнице Карлоса Дж. Белло, с ночными дежурствами трижды в неделю, так что почти два года жил, не видя дневного света.

Двадцать седьмого сентября они получили дипломы врачей с пометкой summa cum laude [9] на пышном вечере в актовом зале Центрального университета Венесуэлы, подтвердив таким образом пророческие слова, которые дон Виктор Эмиро Монтеро и мать Лоренса Касадо когда-то сказали о них.

Ана Мария и Антонио прожили еще несколько недель в Каракасе как жених и невеста. Они гуляли, держась за руки, целовались посреди улицы, не обращая ни на кого внимания. В анонимности столицы они представляли себе, как живут здесь, под защитой ее толпы, в которой так легко скрыться. Но однажды утром, ощутив внезапный прилив ностальгии, Ана Мария встала с тяжелой головой и, повернувшись к Антонио, шепнула:

— Теперь мы должны вернуться.

Антонио молчал, и она, наклонившись к его уху, добавила:

— Нам еще надо написать историю.

Они возвращались через Анды, той же дорогой, которой приехала Ана Мария с Мамой Кончей шесть лет назад, убежденная, что все рассказы путешественников — правда. Тряский автобус укачивал их, Ана Мария закрыла глаза и уснула беззвучным сном, положив голову на плечо Антонио.

Ей приснился странный сон: черная тара, огромная бабочка, села на затылок отца, а автобус между тем катил через джунгли Чорони. Крылышки застили пейзаж, и она не видела ни сырных деревьев с сочащимися влагой ветвями, похожими на водопады, где туканы прятали свои тысячецветные клювы, ни толстого ковра папоротников, где рожала с ревом самка оцелота, ни ленивца в густой шерсти, ни зеленых стен жакаранды и цератонии, ни хамелеона, жующего муху размером со слепня, она не различала красных и лиловых маисовых полей цвета солнечного заката, ни непроходимых крон с розетками листьев, похожими на витражи соборов.

Антонио повернулся к Ане Марии. Он посмотрел на нее и увидел такой, какой никто никогда ее не видел, такой обездоленной, такой уязвимой, от всего отрешенной во сне, он увидел ее без маски мужественной сильной женщины, одну на земле. Он чувствовал, что давно ее знает или они так похожи, будто уже встречались в другой жизни. Он узнал себя в этом скрытом страхе, в этой силе, давшей слабину, и почувствовал такую веру в будущее, что содрогнулся. Осторожно, чтобы не потревожить ее сон, он заправил прядь волос ей за ухо, погладил висок, потом положил ладонь на ее теплый живот, и ему почудился на ощупь, между двумя подскоками автобуса, ребенок, который еще будет, который ждет в тумане предзнаменований, ребенок, который появится лишь позже и подарит этой чете и величие, и страдания.

Автобус резко затормозил посреди джунглей, где-то у Эль-Венадо. Было, наверное, часов семь. Вошли двое военных и двинулись по рядам:

— Есть здесь некая Ана Мария Родригес?

— Это я, — сказала она, вставая. — В чем дело?

— Пройдемте с нами.

Она взяла Антонио за руку и твердо ответила:

— Я никуда не пойду без него.

— Пусть тоже идет, если угодно.

Их вывели из автобуса и проводили к элегантному черному «кадиллаку» с тонированными стеклами. Сидевший внутри мужчина в костюме открыл им дверцу и с улыбкой пригласил сесть.

— В чем дело? — повторила Ана Мария.

— Дело в том, госпожа Родригес, что меня прислало за вами правительство. Штат Сулия не может допустить, чтобы первая женщина-врач приехала в Маракайбо на вульгарном автобусе, доктора.

Глаза Аны Марии расширились от удивления. Впервые ее назвали доктора. Она повернулась к Антонио, но тот, ошеломленный, только пожал плечами.

— Вам будет оказан торжественный прием на площади Боливара, — сказал мужчина.

Площадь Боливара была тогда самой жаркой площадью в мире. В середине дня женщины ждали автобуса в тени электрических столбов, а мужчины варили яйца на капотах машин. Говорили, что заключенные в тюрьмах соглашались на самую черную работу за кубик льда на затылке, а отраженный свет деформировал прутья решеток. Духота была такая, что даже ночью люди думали, будто еще день. Лавки, школы, базары, лотерейные киоски — все закрывалось незадолго до полудня и открывалось вновь только в четыре часа, когда тень становилась шире.