Чтение онлайн

Так что в тот вечер, когда Антонио оказался в его кухне с письмом брата в руке, дон Виктор Эмиро вспомнил о своем долге перед ним. И уж никак старый адвокат не мог предположить в ту минуту, когда встретил его взгляд в кухне, что этот подросток с печальным и диковатым выражением лица, этот юнец, вскормленный терпением и пламенем, однажды станет одним из лучших его клиентов.

В доме Монтеро Антонио открыл другой мир — мир настоящей семьи. Своей у него не было, и он ощущал одновременно тягу и недоумение, глядя на восемь здоровых детей, когда они каждый вечер возвращались из школы, вопя и толкаясь, как отряд казаков, голодные и грязные, а Пруденсия Росарио, снова беременная, готовила в промышленных количествах арепас, маисовые лепешки, и сок сахарного тростника с лимоном в больших кувшинах, носила огромные кастрюли супа, которые дети опустошали за несколько минут. В доме царил такой беспорядок, что никто уже не знал в точности, сколько ртов надо кормить, и эта праздничная суматоха, повторявшаяся каждый день в гостиной, оформила в сердце Антонио смиренное желание создать семью. Эта суета, этот веселый и утомительный гвалт немного стихали, только когда младшие уходили спать, а старшие укладывались в гамак, и еще когда приходил домой дон Виктор, в сумерках, освещенных полной луной, в час, когда гекконы обшаривают своими острыми язычками щели в стенах.

В один из таких вечеров он вошел в комнату Антонио, все в тех же круглых очочках, с поблескивающей в сумраке лысиной, и сказал, широко улыбаясь:

— Завтра ты пойдешь со мной.

Был конец октября. Дон Виктор нашел ему место office boy с жалованьем восемь боливаров в день. Антонио погрузился в новую работу с той же решимостью, с какой исполнял прежде свои обязанности в «Мажестике», и с той же силой, что была свойственна ему, когда он строил стену Сэмюэля Смита, чтобы не дать нефти затечь в озеро. Четыре раза в день его возили с другими рабочими на моторной барже, нагруженной бочками и ящиками с ромом, от озерного рынка, находившегося на набережной, до конторы в Ла-Poce, где мужчины играли в домино и упражнялись в стрельбе по спящим игуанам.

Он выказал рвение, приобрел опыт и быстро поднялся по служебной лестнице, став помощником по механизированному учету при самом директоре, мистере Бартоне. Все происходило так быстро, а работал он с таким увлечением, что год пролетел незаметно. Антонио начисто забыл о записи в школу, убежденный, что нашел наконец свой путь в многообещающей системе механизированного учета.

В отличие от дона Виктора Эмиро, он не проявлял никакой готовности выполнять просьбы капитана Элиаса из его письма. Так же равнодушно, как перфорировал карты на восемьдесят колонок, постигал системы выписки накладных и управления складами, привыкал к оглушительному грохоту станков, он продвигался все дальше в неспешной и сложной иерархии служащих, ведомый своим терпеливым инстинктом, и твердо решил стать однажды секретарем.

Но его планы были внезапно нарушены с первыми сентябрьскими дождями. В одно прекрасное утро, за два дня до начала учебного года, во время совещания всего руководства компании дон Виктор Эмиро вошел без стука в кабинет мистера Бартона и, ничего не объясняя, положил ему на стол заявление Антонио об уходе. Мистер Бартон, удивленный этим неожиданным решением, подписал его скрепя сердце.

— Антонио добился больших успехов с тех пор, как поступил на работу. Я подумывал сделать его моим личным специалистом по механизированному учету. Он мог бы рассчитывать на очень достойное жалованье.

Дон Виктор Эмиро Монтеро не колебался. Он высказал тогда то, о чем сам Антонио еще не ведал, но что станет истинным призванием его жизни.

— Мистер Бартон, прошу меня извинить, но Антонио не будет ни писарем, ни секретарем. — И добавил так убежденно, будто все знал заранее: — Антонио будет врачом.

Эта уверенность, которую Антонио понял как предзнаменование только пятнадцать лет спустя, была единственным и истинным доказательством любви, которую питал к нему дон Виктор. Тому и в голову не могло прийти в тот день, когда он прочел письмо брата в своей кухне, облокотившись на раковину и глядя на стоявшего перед ним голодного мальчишку без будущего, что тот выберет такую нелегкую карьеру, как медицина, и взвалит на свои плечи ношу, какой бы сам он не вынес. Он уже подозревал, наблюдая Антонио за работой, видя его самоотверженность и силу, что юноша вполне готов принять вызов, все величие и всю глубину которых могут, наверное, постичь только дети, оставленные в младенчестве на ступеньках церкви.

И дон Виктор Эмиро сдержал слово. Он записал его в школу Эрмагораса Чавеса. Когда Антонио назвал дату своего рождения, директриса школы удивленно вскрикнула, поняв, что он впервые идет в школу в пятнадцать лет. Дон Виктор, одетый с иголочки в черный костюм, с крахмальным воротничком, затянутым галстуком-бабочкой, в круглых очочках, строго сидящих на носу, только что вручил ему банкноту из пачки, приложенной Элиасом к письму, на недельные расходы.

— Пока будешь учиться, — сказал он, — тебе не придется работать.

Хоть Антонио и был старше всех, он походил на маленького мальчика с грифельной доской в руке, цветными карандашами и полотняным пеналом, на котором Пруденсия Росарио вышила его инициалы. Поначалу признаки внутренних перемен были едва заметны. Он получал хорошие оценки, выучил алгебру и проникся таким интересом к учебе, что о механизированном учете вспоминал теперь как об ошибке прошлого. Школа развила у него вкус к знаниям, жажду познавать новое, которая уже гнездилась в нем в зачаточном состоянии. В школе она разрослась, потому что физический труд был теперь ограничен. Учеба обозначила морщины у него на лбу и сосредоточила его силы на одной цели. Он остался таким же, как прежде, настойчивым и упрямым, было в его повадке что-то от хищника, готового к прыжку, но появилась в нем и собранность одиночки, завоеванная в нелегкой борьбе и сделавшая его спокойнее. Он просиживал часами, чтобы нагнать остальных, сотню раз переписывал задание, улучшая почерк, и за всем этим тихим трудом в окружении оглушительного гвалта семейства Монтеро, укрывшись в дальней комнатке, выглядел строже. Он позволил себе поверить в новую мечту, сначала с чужой подачи, потом по убеждению, и приобрел уверенный вид, свойственный тем, кто привык добиваться поставленной цели.

Он получил образование второй ступени в федеральном колледже для мальчиков, недалеко от монастыря на площади Баральта, директором которого был доктор Хесус Энрикес Лоссада. У этой школы был девиз: post nubile Phoebus [7] , «после дождя хорошая погода», выгравированный на камне в холле, и эти странные ученые звуки, столь далекие от тропической легкости, врезались в его память как слова оракула.

Наверстывая отставание, он так хорошо учился, что каждую неделю получал бесплатный билет в кинотеатр «Эль Метро». Такое соглашение заключили между собой профессор Кордова и управляющий кинотеатром, чтобы стимулировать молодежь в учебе. Билет выдавали только прошедшим общий конкурс лучших учеников окрестных школ. Каждую среду в классе господина Кордовы самые успешные ученики и ученицы вели ожесточенную битву, состязаясь в орфографии и математике, и единственным ее результатом, помимо углубленного знания фильмов 1930-х годов, был дарованный Антонио шанс встретить ту, которой суждено было стать женщиной его жизни, Ану Марию Родригес.

Впервые он увидел Ану Марию, когда она явилась на экзамен ровно в три часа, с портфелем под мышкой, очень серьезная, в длинном черном платье с плиссированной юбкой и белым бантом сзади. Это была худенькая девушка, очень скромная. Антонио поначалу нашел ее довольно заурядной, бесцветной и начисто лишенной той буйной прелести, что была свойственна женщинам с непомерно громким смехом и барочными формами, населявшим его воображение со взрывоопасной поры «Мажестика». Ее отец, некий Чинко Родригес, наборщик из Тачиры, известный в округе своими социалистическими идеями, сам приводил ее и забирал каждый день.

И среда за средой все победы одерживала она. С первого раза, когда она приняла участие в конкурсе, ей доставались все билеты в кино. Антонио, привыкший быть единовластным хозяином этой награды, удвоил усилия, чтобы одолеть ее. Каждый раз, когда они противостояли друг другу, тяжелое напряжение охватывало класс профессора Кордовы, такое ощутимое, что его, казалось, можно было потрогать. Антонио надоело постоянно проигрывать; на десятый конкурс, в одну мартовскую среду, он явился с таким боевым настроем, что большинство студентов ретировались, и они с Аной Марией остались одни, друг против друга, как в битве циклопов, непримиримые на этой арене, давая понять всем, что между ними происходит безмолвный поединок. Антонио стоял на протяжении всего экзамена. Закончив, он ждал результатов в той же позе, не сводя глаз с экзаменаторов. На этот раз победил он. Ему вручили билет в кино. Он взял его с торжественным видом и повернулся к Ане Марии:

— Терпеть не могу ходить в кино один, — и рыцарским жестом преподнес ей только что выигранный билет.

Ее удивило не столько приглашение, сколько самодовольный тон, которым оно было произнесено. И голосом, не допускавшим возражений, она почтительно отклонила его.

— Вы только что продемонстрировали свой ум, — ответила она. — Не надо теперь портить все глупостью.

Это утверждение, которое Антонио еще долго прокручивал в голове, показалось ему триумфом свободы и смелости. Он так никогда и не смог понять, что влекло его к ней. Затаенная угроза, подспудный рокот нового мира, властный взгляд ее глаз, — было в этой девушке что-то неприступное и святое, отчего его бросало в дрожь. Антонио не мог выбросить ее из головы, он неотступно думал о ней со смесью вожделения и вызова. Это чувство казалось ему таким тягостным, а воспоминание об Ане Марии — таким стойким и неотвязным, что через десять дней он, не выдержав, открылся другу.