Чтение онлайн

Как только скважина была обуздана, прислали три сотни человек из Кароры и с Анд для постройки крепкой, как плотина, стены, чтобы преградить поток и не дать нефти пролиться в озеро. Антонио был в их числе. Он работал с понедельника по понедельник, таская мешки с песком и толкая тачки с цементом, жил в общежитии для рабочих, где вдоль ряда палаток тысячи сорванных цветов вяли в тележках, и детства у него, можно сказать, не было. Он быстро превратился в крепкого юношу, закаленного тяжелым трудом. Подбородок его покрылся первыми волосками, голос стал ниже и увереннее, руки — большими, настоящими рабочими.

Все в нем дышало плодовитостью, силой, радостью. Ему не надо было прилагать никаких усилий, чтобы поднимать тяжести, белить стены, скрывать усталость. Жизненная сила струилась и трепетала в нем. И он был так сосредоточен на работе, что не заметил метаморфозы своего тела, не заметил и того, с какой быстротой местность начала заселяться пришлыми людьми, пешими и в фургонах, ибо слух о новой земле обетованной распространился как лесной пожар, и теперь было известно всем и каждому, что озеро Маракайбо — золотая жила.

Когда обнаружили нефть, все изменилось. Город преображался одновременно с Антонио. То, что еще несколько месяцев назад было деревней рыбаков и огородниц, с нашествием полчищ алчных людей стало вавилонским столпотворением, городом, выросшим за одну ночь.

Весь Маракайбо ошеломило зрелище грузовиков, битком набитых молодчиками из самых отдаленных областей Тукупиты, из долин дельты Ориноко и отвесных гор Гран Сабана. Грузовики стояли длинными безмолвными вереницами на въезде в предместья. В порту ежедневно причаливали и отплывали десятки судов, каких никто никогда не видел, под американскими, английскими, корейскими флагами, с бизнесменами и набитыми долларами чемоданами на борту. Потом появились пришлые всех мастей: усталые цыгане, умевшие предсказывать капризы неба по густоте сока сахарного тростника; голландцы и итальянцы, прибывшие на случайных судах, где им могли вытатуировать на груди имя проститутки; арабы и старатели-гаримпеирос в военной форме, вышедшие из джунглей, чилийские виноградари, пешком перебравшиеся через горную цепь в надежде достичь новой земли. Все эти люди хлынули теперь на берега, покрытые углем и камелиями, в поисках черного золота.

За несколько дней Антонио услышал ругань на всех языках земного шара и узнал об этом мире больше, чем за двенадцать лет своей жизни. Город кипел, бурлил, гомонил. Он преобразился так быстро, так всецело, что можно было подумать, будто сюда съехалось население всей Земли, и столько жителей заполонило дома, что по распоряжению губернатора пришлось доставлять кровати из Каракаса специальным составом, потому что уже начали конфисковывать матрасы из больниц и койки из казарм. Толпа женщин новых нравов запрудила кафе и террасы ресторанов, буфеты и тротуары авеню-дель-Милагро. Улицы кишели сбродом из всех тюрем и борделей Америки, бедолагами и авантюристами, сутенерами и прокаженными, золотоискателями и ростовщиками, и, наверное, никогда не видели в этой деревушке на берегу забытой бухты столько гостей с тех пор, как немец Амброзиус Зингер высадился четыре столетия назад в этих местах с сотней солдат, чтобы основать, по твердому его убеждению, землю Бога.

Примерно в это время Антонио покинул Санта-Риту. Один из старейших строителей стены Venezuelan Oil Concession, Атилио Берениче, альбинос лет пятидесяти, который своей недюжинной силой мог дать фору любому тридцатилетнему, поведал ему о борделе, где требовалась прислуга.

— Он называется «Мажестик». Скажешь, что ты от меня.

Антонио отправился туда в тот же вечер. Дом свиданий «Мажестик» располагался на другой стороне озера, вдали от всего, близ городской окраины, состоящей из грязных вонючих переулков без мостовых и тротуаров, где дети жили голыми, а взрослые мужчины умирали оттого, что никогда не были любимы. На выкрашенном красной краской фасаде виднелась вывеска «Мажестик» — буквы блестели и переливались, а каллиграфия напоминала удлиненные подписи первых губернаторов штата Сулия.

Это был старый пятиэтажный дом, просторный и величественный, принадлежавший некогда, вероятно, поселенцу на службе Кастилии, такой большой, что после двух дней уборки, когда дело доходило до последней комнаты, в первой уже оседала пыль. Сизифов труд не знал передышки в этом царстве сумрака, обитом пробкой, чтобы приглушить любовные бесчинства, обставленном мебелью с тропических барахолок и статуями Богородицы из голубого мрамора, увешанном картинами со сценками возвращения рыбаков и алебастровыми аллегориями, державшими рога изобилия; была тут арфа с золотыми узорами, к которой никто никогда не притрагивался, и на всех стенах зеркала в рамах, затейливых и причудливых форм, как в музее хрусталя, перед которыми девушки по очереди поправляли прически, принимая вызывающие позы.

Антонио постучал в дверь. Когда его попросили представиться, он назвал имя Атилио Берениче.

— Жди здесь, — ответил ему женский голос.

Наконец входная дверь открылась. Он прошел по длинному коридору, который вел в комнату с обитыми тканью стенами. В этой гостиной под кружевным абажуром, с сигарой в руке сидела у арабского круглого столика женщина. Ее имя знал весь город: Лукреция Монтилья. За ухом у нее был цветок тигровой лилии, на шее — серебряные цепочки плоского плетения, и ее окутывал целый каскад смешанных духов.

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать, — солгал Антонио.

Подняв руку, унизанную золотыми браслетами и кольцами, она сделала ему знак приблизиться. Когда он подошел к ней вплотную, женщина вдруг просунула руку ему между ног.

— А на вид моложе, — улыбнулась она.

Она, должно быть, была когда-то вызывающе красива, следы этой красоты еще проступали под грубыми морщинами, но теперь ее большое неуклюжее тело, словно вылепленное из твердой плотной глины, было так тяжело, что сесть она могла только с помощью двух человек. Ее руки пахли рисовой пудрой, румянами со вкусом корицы, лаком для ногтей, накладными ресницами, гранатового цвета помадой, воском для эпиляции и местными пороками.

— Что ты умеешь делать? — спросила она.

— Все, — ответил Антонио.

Сидевшие на полу девушки захихикали. Они были младшими в доме. Их длинные волосы, блестящие и надушенные, выглядели в сочетании с узорами на ковре кишащей ужами клумбой. Лукреция Монтилья смерила его взглядом с головы до ног и, похоже, осталась довольна.

— Тогда приходи через три дня, — сказала она. — Здесь и надо делать все.

Через три дня Антонио пришел точно вовремя, в девять часов, как было условлено. Открыв дверь «Мажестика», он долго не мог прийти в себя от изумления, когда увидел посередине комнаты гору остриженных волос, сваленных точно стог соломы. Этот рыжий холм еще сохранил алые отблески и весил не меньше четырех фунтов. Рядом он разглядел фигуру в белом халате из альпаки, сидевшую в углу в обитом бархатом кресле, — она показалась ему высеченной из алебастра ланью.

Это была обритая наголо девушка, и два индейца массировали ей голову маслом макадамии. Девушка сидела устремив взгляд в пустоту. У нее была бледная кожа. Антонио дал бы ей лет двадцать, но что-то в манере держаться, какая-то пришибленность и усталость, что-то в выступающих венах на руках и печальных морщинках на лбу подсказало ему, что ей вдвое больше. Она казалась застывшей, неподвижной, как статуя, затерянной в незнакомом ему мире, и Антонио заподозрил по жуткому выражению, мелькнувшему в ее глазах, что в этом уединенном борделе совершаются в полной безнаказанности все мыслимые любовные бесчинства.

Девушку звали Леона Коралина. Она пришла в Маракайбо через колумбийскую границу, прослышав, что по ту сторону гор льет нефтяной дождь, и сбежав из-под власти сутенера с длинными светлыми усами, обладателя всех возможных пороков, который прогуливал ее на панелях Картахены в шелковых чулках и продавал оравам туристов за гроши. Однажды февральским вечером, поняв наконец, что только сама сможет изменить свою судьбу, она остригла волосы и продала их проводникам из сьерры, чтобы перейти границу по тропам сквозь непроходимые джунгли, проделала затем опасный путь со спекулянтами топливом, которые хотели платы натурой, и добралась до порта Маракайбо со стрижкой под мальчика и на десять лет старше.