Чтение онлайн

По приезде она стала работать в «Мажестике» на Лукрецию Монтилью, потому что, на свою беду, больше ничего не умела. Но против всяких ожиданий этот новый старт, хоть и нелегкий, подарил ей вторую молодость. Однажды утром она с изумлением обнаружила, что ее прежде темные волосы, которые отросли за время опасного перехода через джунгли, изменили цвет, и теперь она красовалась с пламенеющей шевелюрой цвета крови, победоносно красной, что было, по ее мнению, чудом, какое может случиться только с девушками, побывавшими в аду.

Ходила легенда, что нужно два часа, чтобы расчесать эту дантовскую гриву, ниспадающую до бедер бархатистыми кудрями, украшенную косами на манер торговок с острова Маргарита; и локоны эти были так знамениты в городе, что им приписывали целебные свойства. Слух распространился быстро. Моряки стучались в дверь «Мажестика», чтобы провести часок с Леоной, желая лично удостовериться в правдивости россказней, и уходили в море злосчастья, осеняя крестом ее дверь, убежденные, что отныне их будут хранить ее кудри. В непроглядной ночи Маракайбо из парадной гостиной можно было увидеть вереницы мужчин, надушенных одеколоном, они прятали банкноты в кальсоны, говорили на всех языках, носили на шее талисманы из перьев альбатроса для защиты от кораблекрушений, и все шли нескончаемым паломничеством к ее комнате, и каждый приходил очистить душу на одной и той же подушке.

Две недели спустя новость достигла ушей самого губернатора, он тайно пожаловал однажды вечером, переодевшись матросом, и заявил, что подарит участок земли, если ему позволят кончить ей в волосы. Дело получило огласку, и Лукреция Монтилья, женщина алчная и хитрая, привыкшая к прихотям мужчин, явилась в комнату Леоны и решительно спросила, как она на это смотрит.

Леона посмотрела на нее блуждающим взглядом: — Я соглашусь, но только при одном условии.

— Каком?

— Пусть мне потом обреют голову.

Вот тогда-то и пришел в «Мажестик» Антонио. Первое, что ему велели сделать, — убрать волосы Леоны, которые заняли столько места в главной гостиной, что вывозили их на двух тачках, и оставили в воздухе аромат экваториальных роз.

Ему давали мелкие поручения. Менять белье, чистить кастрюли, драить полы, мыть, натирать, отскребать умывальники, варить кофе и зажигать дюжину керосиновых ламп, с которыми следовало обращаться осторожно, чтобы не взорвать весь дом.

В этом заведении он был единственным работником мужского пола, и скоро все стали звать его омбресито, маленький мужчина. Поселили его в каморке, которая была для него парадным залом замка в сравнении с картонным ящиком, где прошло его детство. В этой тесной комнатушке нельзя было даже повесить вентилятор, так мал был потолок и так близко друг к другу стены. Столетние потолочные балки, вытесанные из досок носа корабля, который спасли во времена Генри Моргана, еще были пропитаны пеной дальних плаваний с примесью крепкого табака, и в иные часы от жары из всех щелей веяло соленым запахом былых пиратских подвигов.

Раз в неделю Лукреция Монтилья подвергала девушек всестороннему осмотру на предмет гигиены, не упуская ни одной мелочи. Она сама обучала их искусству обольщения, сама наряжала с учетом всех тонкостей любви и добивалась от них жизнерадостности и легкости, каких не видывали со времен лупанариев Помпеи.

По легенде «Мажестика», все эти девушки были потомками одного мужчины, отважного немца Амброзиуса Эингера, приплывшего четыреста лет назад с двумя бригантинами и каравеллой, снаряженной пушками, в Ла-Барру и высадившегося в этом затерянном уголке мира с сотней солдат и четырьмя десятками лошадей. Говорили, что первым делом он построил приходскую церковь с кровлей из пальмовых листьев и глинобитными стенами там, где располагалось прежде маленькое туземное поселение, состоявшее из нескольких уединенных домиков, — все звали его Маракайбо. Обезумев от неисцелимой золотой лихорадки, он нападал на окрестные деревни в поисках мифического города изумрудов и жемчугов, отрезал уши, чтобы украсть серьги, а также носы ради колец, ноги ради ножных браслетов и головы ради ожерелий, набил сколоченные в Германии сундуки окровавленными диадемами, благодаря за это Господа, изнасиловал всех женщин из ограбленных поселений и умер, пронзенный пятнадцатью стрелами воинов Памплоны, успев произвести на свет пятьдесят дев с золотистыми как янтарь волосами, пятьдесят данаид с глазами цвета бирюзы, чьи прапраправнучки теперь в этом тропическом логове расплачивались за древнее проклятие.

Антонио прожил там два года. Каждое утро Лукреция Монтилья давала ему питье на основе брома и водяных лилий, которое, как говорили, умеряет сексуальный аппетит, чтобы дневная работа выполнялась без помех вожделения. К концу дня, когда действие настоя ослабевало, Антонио чувствовал, как нарастают в нем волнения, подавленные свойствами цветов, и дикая сущность его желаний вновь вступала в свои права. Обычно его отсылали спать до прихода первых клиентов. Но по ночам в борделе было так шумно, что Антонио даже не требовалось прижиматься ухом к стене, чтобы представить себе чудесные содрогания девушек из «Мажестика», и достаточно было скрипа несмазанной пружины, скрежета ногтей по комоду, смеха или стона, чтобы явственно увидеть, какая сцена разыгрывалась в нескольких метрах от него. Часами тайные любовные игрища озера Маракайбо выплескивались в каморку прислуги с мощью потопа, и когда он наконец засыпал в этом гуле голосов и стуке ставней, звоне зеркал и шелесте юбок, его сон был кораблекрушением, в котором тонули нимфы с кожей цвета красного дерева.

В марте «Мажестик» заполонили приезжие девушки со всех концов земли, привлеченные толпой одиноких мужчин, которых вдохновило открытие нефти. Казалось, эти создания не только явились с другого континента, но были и вовсе другой породы. Их ароматы неопределимых географических координат надолго оставили в умах матросов Маракайбо стойкий отпечаток далекой мифологии.

Каждое утро, с десяти часов, они сновали по дому в легких одеяниях, обсуждая прихоти вчерашних мужчин. В эти часы Антонио мог заметить свежие следы пальцев на белой спине и бледные синяки на коленях, словно к ним приложили две серебряные печати в знак того, как усердно они всю ночь молились.

Распаленный этим роем, он молча таращился на соски, вдруг выступавшие из-под блузки, на томные изгибы и красные полосы на круглых ягодицах. Антонио входил в возраст, когда уже нелегко противиться желанию. Но девушки из «Мажестика» все еще посмеивались над его природной робостью почти по-матерински. В их глазах он оставался всего лишь эль омбресито. Ни одна не разделяла его тайной тяги к ним, не отвечала на поползновения его пламени, и душа его не могла успокоиться до тех пор, пока однажды, в конце мая, чудесный случай не положил конец этому тягостному одиночеству, приобщив его к щедротам зрелости.

В третий четверг месяца Антонио стал мужчиной. Ему тогда поручили снять с кроватей испачканные за неделю простыни, позеленевшие от пота, и отнести их в прачечную «Эль Педрасо», ибо Лукреция Монтилья постановила, что скрыть пятна можно только рассолом от сельди. Жарким утром, после ночной вакханалии, когда в борделе побывала половина города, Антонио вошел в одну из комнат за постельным бельем и застал раскинувшуюся на матрасе Леону Коралину во всей красе ее щедрых форм, подобно уснувшему на камне морскому льву, одетую только в длинное жемчужное ожерелье, несколько раз обвивавшее ее шею.

Десяток мужчин побывал ночью в этой комнате, и сильный запах слюны и мокрых волос еще пропитывал стены. Она лежала ягодицами к двери, головой на скомканном полотенце, тело было едва прикрыто голубой льняной простыней, из-под которой высовывалась огромная грудь, еще красная от недавних игрищ, и лиловые вены на ней выступали так, что по ним можно было прочесть ее судьбу вернее, чем по линиям руки.

Антонио, давно привыкший к женской наготе, бесшумно ретировался, тихонько прикрыв за собой дверь. Он был готов войти в следующую комнату, как вдруг чья-то рука резко потянула его назад. Он оказался нос к носу с Леоной, которая встала и удержала его. Она швырнула его на кровать, ни слова не говоря, сорвала с него штаны, которые держались лишь на лодочном тросе, привязала его руки к спинке кровати и, взобравшись на него, подарила такое удовлетворение, такое наслаждение, с таким незаурядным умением, достигнутым долгим опытом, что Антонио было впору задуматься, какие же нежданные бриллианты украшают женское нутро. Он навсегда запомнил это острое удовольствие, этот небывалый жар, и, когда вспоминал то утро, ему четко виделись лишь корабли, груженные кентаврами и корицей.

На следующий день изумительные изгибы Леоны Коралины преследовали его мысли с необузданной силой мистического явления. Воспоминание об этой наготе больше не покидало его. Он не мог думать ни о чем другом за хозяйственными делами, так неотступно было желание увидеть ее вновь. Это тело, к которому он прикоснулся, было телом всех тел, это было тело царицы амазонок, то самое, которое авантюристы-конкистадоры искали в лихорадочном бреду, но тщетно, в глуши обеих Индий, а оно воплотилось в этой колумбийской беженке, продающей свое сердце за несколько песо в жалкой комнатушке у Карибского моря. Никогда он не знал женщины, воспоминание о которой вызывало бы в нем столько дерзких фантазий, тоска по ее формам не давала ему ни минуты покоя, и ни одна долина в мире не была достаточно широка, чтобы вместить реки любви, выплеснутые Антонио в его воображении.