Чтение онлайн

— Я пришел сообщить вам, что ухожу из «Мажестика», — твердо сказал он.

Не столько сама фраза смутила Лукрецию Монтилью, сколько убежденность, с какой она была произнесена. В этом молодом человеке, хладнокровном и уверенном в себе, одетом в льняной пиджак и модно причесанном, она не узнавала покорного, дрожащего мальчишку, которому два года назад открыла дверь своего заведения. Столкнувшись с его решимостью, она поняла, что удерживать его бесполезно, но инстинкт старой лисицы побудил ее попытать счастья в последний раз. Она подняла руку, унизанную золотыми браслетами и кольцами, и сделала ему знак приблизиться. Антонио, однако, не дал поймать себя снова.

— Не в этот раз, — сказал он.

Лукреция Монтилья расхохоталась:

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

— Ты выглядишь старше, омбресито. А теперь ступай. Я не хочу больше тебя видеть.

Антонио покинул обитель Лукреции, освободившись от всех сомнений. Он сложил свои вещи в плетеный саквояж, пересек комнату с обитыми тканью стенами, где когда-то сметал волосы Леоны Коралины, и в тот же вечер покинул «Мажестик», не оглядываясь. Он оставил позади сказочные изгибы дев Амброзиуса Эингера, взрывы смеха в ночи, будившие соседей, запах пиратских бесчинств, смешанный с тяжелым духом напудренных грудей, и именно потому, что это царство любовных похождений и людских горестей стало основополагающим в его жизни, был уверен, что никогда сюда не вернется.

Поэтому он не видел пожара «Мажестика» несколько лет спустя, в июльский вторник, когда один клиент бросил окурок в нефтяную лужу и от былой славы красивейших шлюх на Карибах остались лишь обугленные балки да клочья обгоревших простыней. Не ведал он и того, как этот дом, такой известный и уважаемый, занял столько места в коллективной памяти, что весь город поднялся, чтобы отстроить его. Он не знал, что Совет предоставил новое место, что форт Сан-Карлос дал дерево для балок, жители Эль-Мохана собрали бочонки кокосового масла для ламп, а больница Сан-Хуан-де-Диос пожертвовала тридцать четыре кровати с железными стойками, пружины которых обильно смазали нежным миндальным маслом из уважения к соседям. Не видел Антонио и открытия «Нового Мажестика» под покровительством Девы Марии Снежной, с импровизированным оркестром духовых и струнных и мессой, которую служил знаменитый прелат монсеньор Акилес Пенаска, не видел, ибо в этот час уже собрал вещички и отбывал по адресу упомянутого в письме дона Виктора Эмиро, где ждала его новая судьба.

Дон Виктор Эмиро Монтеро de todos los santos [6] был адвокатом. Он жил со своей женой Пруденсией Росарио, урожденной Ромеро, и восемью детьми в квартале Эль-Эмпедрао, возле церкви Святой Лусии, в большом доме, который достраивался по его распоряжениям по мере рождения детей. Когда родились его сыновья Хосе Доминго, Мануэль и Сиро Альберто, он пристроил крыло, в котором было две комнаты с нарисованными на стенах туканами, потом ему пришлось расширить жилище три года спустя, добавив комнаты побольше, потому что с появлением Луиса, Гильермо и Ауры стало слишком тесно.

Он снес стену гостиной, когда появились на свет близняшки Анхела Роса и Ана Алисия, пристроил еще две комнаты окнами в сад, засаженный лаврами из Индии, и удлинил на метр ванну в ванной комнате. Пруденсия Росарио, измученная восемью родами и пятью выкидышами, несколькими кесаревыми сечениями и двадцатью годами кормления грудью, потеряла четырнадцать кило, а голова ее увенчалась нимбом белых волос. Она была так худа и слаба, что, когда выходила из дома в сопровождении своих восьми детей, никто не понимал, как могли родиться из чрева этой маленькой хрупкой женщины столько крепких ангелочков, и с ней здоровались на улице скорее сочувственно, чем почтительно.

Две ее незамужние сестры, Альбертина и Элена, поселились рядом, чтобы помогать ей; также были наняты кормилица и кухарка. Видя, как его дом заполняется с такой страшной скоростью, дон Виктор Эмиро нанял четырех каменщиков для расширения гостиной, чтобы хоть одна комната могла вместить все семейство; он развесил в ней мобили из бамбука, и дом Ромеро стал гомонящим вольером, из которого тишина, казалось, была изгнана навсегда. В центре поставили большой стол, за который могли усесться восемнадцать человек; его сделали на заказ из черного дерева, и он всегда был накрыт, потому что за ним постоянно кто-то сидел. Когда Антонио в конце апреля оказался у Монтеро, он совсем затерялся среди усталых рабочих и плачущих детей в льняных пеленках в доме, полном строительных инструментов и деревянных игрушек. Дон Виктор Эмиро Монтеро, который не видел, как проносятся дни, занятый своей работой адвоката, семейными обязанностями и бесконечным ремонтом дома, заметил его последним.

— Кто ты такой? — спросил он однажды вечером, застав его в углу кухни, у плиты, с письмом в руке.

Антонио спокойно ответил:

— Это вы должны мне сказать.

Дон Виктор Эмиро Монтеро разорвал конверт и, стоя, шепотом прочел письмо Элиаса. Был он мал ростом, не особо мускулист, с очень белой кожей и лысой головой, в круглых очках на носу. Соображал быстро и держался всегда прямо. Дочитав, он поднял глаза и уставился на Антонио пронизывающим взглядом.

— Как тебя зовут?

— Антонио.

— Ты ходил в школу?

— Никогда.

Со своими восемью детьми дон Виктор Эмиро отлично знал школьное расписание, и одного мгновения ему хватило, чтобы вспомнить, что прием на этот год закончен.

— Тебе, малыш, придется подождать до следующего учебного года, — сказал он.

Разочарованный Антонио потупился. Но жизнелюбие и великодушие дона Виктора, выросшие вместе с колоссальным домом, который он построил для стольких детей, подсказали ему решение еще прежде, чем Антонио успел приуныть.

— Ты умеешь читать? — спросил он.

— Немного.

— Тогда мы найдем, чем тебя занять.

Дон Виктор Эмиро был человеком честным, и никто никогда не мог заставить его свернуть с пути праведного. Он стал адвокатом не только ради защиты справедливости и уважения закона, но и для того, чтобы сломать старую систему семейных ценностей, в силу которой все Монтеро должны были быть моряками и плыть по жизни на корабле из конца в конец озера Маракайбо, пока там же и не умрут в какой-нибудь каюте, далеко от порта. Не имея никакого призвания к праву, он пустился в эту карьеру с отвагой беглеца, отвернувшись от предшествующих поколений флибустьеров, ибо считал мореплавателей людьми без крова и пристанища, не знающими законов суши и не оставляющими в истории иного следа, кроме кругов на воде.

А вот его брат Элиас без колебаний последовал семейной традиции. Несмотря на то, что они были очень разными и дороги их разошлись еще в ранней юности, они сохранили братские узы, крепкие и нерушимые, не слабеющие с годами, и только сильнее друг к другу привязывались, по мере того как старели. Человек слова, справедливый, с незыблемыми принципами, уравновешенный и спокойный, дон Виктор Эмиро никогда не терял связи со своим кипучим и бесшабашным братом, даже в самые мрачные периоды, когда тот долгие месяцы пропадал в бурных приливах опасных вод и не раз его объявляли мертвым на туземных кладбищах. Дон Виктор Эмиро держался семьи, как держатся закона. «При всех ее недостатках ею надо дорожить», — говорил он жене.

Однажды его контора закрылась, и он был вынужден искать другое место. Элиас познакомил его с неким мистером Бартоном, несметно богатым американцем, как раз купившим нефтяные концессии на озере. Узнав, что они из одной семьи, Бартон взял его на работу без раздумий, нашел для него кабинет, контракты и досье, и дон Виктор Эмиро Монтеро стал одним из самых влиятельных адвокатов его компании, Caribbean Petroleum Company, в центре Лос-Атикоса. Это предприятие процветало и озолотило его. Поэтому каждый раз, когда приходилось платить за новую комнату в своем огромном жилище, он втайне благодарил Элиаса за то, что тот согласился стать моряком ради спасения семейной чести.