Чтение онлайн

...Ведь это странно — идти за Звездой,

Мертвой, но шлющей свет,

Но я иду на ее огонь,

Я все еще... иду на огонь...

— Хватит! — Юрген сжал магистерский медальон. — Всю жизнь… всю жизнь я иду за Звездой и не знаю, что важнее — вы или Звезда впереди. Я иду, а вы остаетесь на обочинах. У меня уже такая яма в душе… Андре! Ты когда-нибудь думал, отчего меня сделали магистром?

Марлезонец отложил всплеснувшую страницами книжицу. Почесал темя. Хмыкнул:

— Думаю, у капитула были поводы тебя назначить. Ты решителен и достаточно молод.

— Дальше.

— Хм, дальше… дальше ты прошел испытания и не умер. Читаешь книги через переплет и двигаешь кубки взглядом, — попытался отшутиться он. — Еще тебя выделил Переход Яна Норры, который никогда не ошибается, и пришлось впору магистерское кольцо.

— Было великовато.

Князь хлебнул вина. Сморщился, будто в кубке был уксус. Поставил кубок на одеяло.

— Они могли найти лучше, благороднее и отважней. Но капитулу было нужно не это! Орден дряхлел. Ему нужна была свежая кровь. Наша — варварская, дикая, горячая кровь, солонющая, как море под Серрадой. Когда в петлю, в омут головой, мечи в мечи, загнать коня… Гербельцы взвесят, саардамцы сосчитают… «Мене, текел, фарес» — это кто угодно, только не мы. Этого и ждали от меня, от Витольда, от Неля, в конце концов!.. Этого буйства, варварства, не умеющего высчитывать, подличать и останавливаться на полдороге.

Андре опустил ему руку на плечо:

— Тогда тем более Орден — это мы. И все зависит от того, что мы сделаем и как мы сделаем, и не больше. Но и не меньше.

Дерзко тряхнул головой. Тылом ладони обтер усы и полные губы. Наконец отстегнул свой изогнутый меч, устроил под рукой. Глубоко вздохнул.

— Ты все правильно сделал с Либавцем. Если б не эти ублюдки удельные, — мы бы еще под Катангом не проиграли в 748, и Монфокон не стер бы с лица земли замок Монсальват, и свет веры мы бы несли широко и открыто, а не в потайном фонаре. Ненавижу я их, срань Господня.

Сжал кубок в жестких ладонях, оставляя вмятины на олове.

— На ковре его секли и не при подчиненных. Все по вашему кодексу. Это не позор — наказание.

Юрген сверкнул глазами:

— Ну да. Андре, ты не пойдешь под Састину.

— Почему?! — вскинулся тот.

— Потому что я видел, как тебя там убьют.

Марлезонец нерешительно хмыкнул. Запустил кубком в угол. Ведьма дернулась, словно комтур целился в нее. Хотя не от того. Уж тоже нес проклятие знающих — видеть, кого завтра рядом не станет. А когда война — это еще страшнее.

Агле стиснула кулаки, ногти до крови впились в ладони. Почему она не может эту боль с ним разделить?!

"Потому что ты никто, — сказал внутри сухой спокойный голос... Гражины? — Ведьма из Катина Яра. Деревенщина. Ты ему никто! И никогда никем для него не будешь"...

— А с кем ты останешься? — как из-под воды, прогудел голос Шенье.

— С Галичем и Рошалем.

— Рошаль не военный, стряпчий. Он и не знает, с какой стороны меч держать.

Князь фыркнул:

— А тут ты ошибаешься.

[2] Машикули — навесные бойницы.

1492 год, июнь. Эркель

Не в силах больше оставаться среди замковых стен, Агле выбралась наружу. Но ощущала себя чужой в радостной суматохе замкового двора. Еще бы им не радоваться и не суетиться, поджимая губы, думала он, глядя на мельтешащих воинов. Когда главный оплот княжества Гнатского, Луцие-Сергиево гнездо, безо всяких усилий перезрелой сливой упал им в руки. И в угаре всеобщего счастья можно не думать, что завтра предстоит стремительный марш на Састину, что рыжебородого Либавца, всеобщего любимца кнехтов, сегодня выпороли, а красавца Шенье в этом походе ждет смерть.

"Как и любого из них, и, возможно, уже завтра, — прозвучал сухой скучный голос внутри Агле. — Пора бы понять, что перед тобою ходят будущие мертвецы. Смеются, пьянствуют, орут песни, тискают девок... А Верпея сучит их нитки. И когда звезда станет слишком тяжелой"...

Ведьма взвизгнула: молоденький конюх, черпающий воду из колодца и переливающий в колоду для поения лошадей, вылил ей на сапоги полведра. Уродливые пятна останутся, и когда замша высохнет.

— Дурак! Губошлеп малолетний! — вымещая боль, Агле завопила так, что бедняга аж присел, прикрываясь ведром. — Дурень рыжий!..

Стараясь не расплакаться, она пнула кусок штукатурки, валяющийся в рыжей траве. Уворачиваясь от рук и пьяных улыбок, обогнула выходящую к колодцу глухим торцом хоромину.

Это была конюшня. Сложенные из беленого кирпича стены были почти такими же толстыми, как замковые. Внутри оказалось тихо и темно. И пусто — если не считать лениво выпорхнувших из-под ног голубей. Сквозь узкие окна наверху и прорехи в крыше сеялся тусклый сумеречный свет, позволял разглядеть стропила; костру, висящую в воздухе круглого зала, толстые копы сена вдоль стен. Песчаный пол глушил шаги.

И не только ведьмы.

— Агле! — окликнул ее хриплый голос. Ведьма резко развернулась, загораживаясь ладонями. С пальцем сорвались ленты темноты и стали опутывать и душить нагнавшего ее мальчишку — того самого, что облил сапоги Агле водой.

— Если ты извиниться — то пошел вон! — крикнула ведьма, видя, что бедняга не нападает. Не пробует убить ее или прижать к стене со вполне ясными намерениями. Резко дернула рукой, и дымные путы спали к ногам конюха и развеялись. И тут — словно морок стряхнули с глаз. Рыжий же! Рыжая...

— Агле! Не выдавай меня! Пожалуйста! Ну, хочешь, я на колени встану?!

Майка, обливаясь слезами, и правда попыталась бухнуться перед ведьмой на колени. Было в ее облике... что-то... неправильное. И совсем не сразу до ведьмы дошло: косы! Косы княжна обрезала!

Агле подшагнула к ней, яростно глядя сверху вниз:

— Совсем спятила? Что... что ты тут делаешь?!

— Я воевать пришла! — Майка распрямилась и резко встряхнула стриженной головой. — Тебе можно, а мне нельзя?!

— Дура... — ведьма вцепилась в волосы на висках и закрутила головой. — Тебя же убить могут!

— Ну... и его могут, — засопела долговязая. — Неля Береша. Я с ним хочу быть. До конца. Агле, котичек, зая, не выдавай меня! Ой...

Сквозь гул в ушах разобрала ведьма:

— Ой, я чуть со страху не померла — ведром заслонилась. Счас, думаю, узнает… И за тобой побежала.

Ведьма сузила глаза. Приготовилась схватить Майку за руку.

— К Юргену сейчас пойдем. Он обрадуется.

— Нет! Агле, ты что?! — залепетала Майка, отскакивая. — Он меня здесь запрет! Говорят, что тысячу князь оставляет для обороны Эркеля. Хочешь, чтобы меня заставили окопы копать?