В полуплаще, одна из аонид –Иль это платье так на ней сидит? –В полуплюще, и лавр по ней змеится,«Я — чистая условность, — говорит, –И нет меня», — и на диван садится.Ей нравится, во-первых, телефон:Не позвонить ли, думает, подружке?И вид в окне, и Смольнинский район,И тополей кипящие верхушки.Каким я древним делом занят! Что жВсе вслушиваюсь, как бы поновееСказать о том, как этот мир хорош?И плох, и чужд, и нет его роднее!А дева к уху трубку поднеслаИ диск вращает пальчиком отбитым.Верти, верти. Не меньше в мире зла,Чем было в нем, когда в него внеслаТы дивный плач по храбрым и убитым.Но лгать и впрямь нельзя, и кое-какСказать нельзя — на том конце цепочкиНас не простят укутанный во мракГомер, Алкей, Катулл, Гораций Флакк,Расслышать нас встающий на носочки.
В Италию я не поехал так же…
В Италию я не поехал так же,Как за два года до того меняВо Францию, подумав, не пустили,Поскольку провокации возможны,И в Англию поехали другиеПисатели. Италия, прощай!Ты снилась мне, Венеция, по Джеймсу,Завернутая в летнюю жару,С клочком земли, засаженным цветами,И полуразвалившимся жильем,Каналами изрезанная сплошь.Ты снилась мне, Венеция, по Манну,С мертвеющим на пляже АшенбахомИ смертью, образ мальчика принявшей.С каналами? С каналами, мой друг.Подмочены мои анкеты; где-тоНе то сказал; мои знакомства что-тоНе так чисты, чтоб не бросалось этоВ глаза кому-то; трудная работаУ комитета. Башня в древней ПизеБез нас благополучно упадет.Достану с полки блоковские письма:Флоренция, Милан, девятый год.Италия ему внушила чувства,Которые не вытащишь на свет:Прогнило все. Он любит лишь искусство,Детей и смерть. России ж вовсе нетИ не было. И вообще Россия —Лирическая лишь величина.Товарищ Блок, писать такие письма,В такое время, маме, наканунеТаких событий… Вам и невдомек,В какой стране прекрасной вы живете!Каких еще нам надо объясненийНеотразимых, в случае отказа:Из-за таких, как вы, теперь на ЗападЯ не пускал бы сам таких, как мы.Италия, прощай!В воображеньеТы еще лучше: многое теряетПредмет любви в глазах от приближеньяК нему; пусть он, как облако, пленяетНа горизонте; близость ненадежнаИ разрушает образ, и убогоОсуществленье. То, что невозможно,Внушает страсть. Италия, прости!Я не увижу знаменитой башни,Что, в сущности, такая же потеря,Как не увидеть знаменитой Федры.А в Магадан не хочешь? Не хочу.Я в Вырицу поеду, там в тенечке,Такой сквозняк, и перелески щедрыНа лютики, подснежники, листочки,Которыми я рану залечу.А те, кто был в Италии, когоТуда пустили, смотрят виновато,Стыдясь сказать с решительностью Фета:«Италия, ты сердцу солгала».Иль говорят застенчиво, какиеНа перекрестках топчутся красотки.Иль вспоминают стены КолизеяИ Перуджино… эти хуже всех.Есть и такие: охают полгодаИли вздыхают — толку не добиться.Спрошу: «Ну что Италия?» — «Как сон».А снам чужим завидовать нельзя.
Горячая зима! Пахучая! Живая!..
Горячая зима! Пахучая! Живая!Слепит густым снежком, колючим, как в лесу,Притихший Летний сад и площадь засыпая,Мильоны знойных звезд лелея на весу.Как долго мы ее боялись, избегали,Как гостя из Уфы, хотели б отменить,А гость блестящ и щедр, и так, как он, едва лиНас кто-нибудь еще сумеет ободрить.Теперь бредем вдвоем, а третья — с нами рядомТо змейкой прошуршит, то вдруг, как махаон,Расшитым рукавом, распахнутым халатомМахнет у самых глаз, — волшебный, чудный сон!Вот видишь, не страшны снега, в их цельнокройныхОдеждах, может быть, все страхи таковы!От лучших летних дней есть что-то, самых знойных,В морозных облаках январской синевы.Запомни этот день, на всякий горький случай.Так зиму не любить! Так радоваться ей!Пищащий снег, живой, бормочущий, скрипучий!Не бойся ничего: нет смерти, хоть убей.
На самом деле, мысль, как гость…
На самом деле, мысль, как гость,Заходит редко, чаще — с намиТоска, усталость, радость, злостьИль безразличие. Часами,Нет, не часами, — днями! — тьмаЗабот, рассеянье, обрывкиФраз, вне сознанья и ума,Заставки больше, перебивки.Вцепился куст в земную пядь,И сучья черные кривы…Нельзя же мыслями назватьВсе эти паузы, наплывы…Зато какое торжество,Блаженный миг неотразимый,Когда — заждались мы его! –Гость входит чудный, нелюдимый.
Как мы в уме своем уверены…
Как мы уме своем уверены,Что вслед за ласточкой с балконаНе устремимся, злонамеренны,Безвольно, страстно, исступленно,Нарочно, нехотя, рассеянно,Полусознательно, случайно…Кем нам уверенность навеянаВ себе, извечна, изначальна?Что отделяет от безумияУм, кроме поручней непрочных?Без них не выдержит и мумияСоседство ласточек проточных:За тенью с яркой спинкой белоюШагнул бы, недоумевая,С безумной мыслью — что я делаю? –Последний, сладкий страх глотая.
Без этой краски, приливающей…
Без этой краски, приливающейК лицу, без судороги подкожнойКому нужна душа, без тающейУлыбки нежной, осторожной?Мысль, только мысль? Но мысль — и та еще,Как знать, представится ль возможной?Ей, мысли, нужно раздражение,Телесный нужен отголосок,Она мертва без отношения,Без жил, прожилок и железок.Ей тоже важно наваждениеСосновых смол и свежих досок.Сердцебиение, дыхание,Мысль дремлет без их учащенья.Среди безвкусного питанияОна так любит угощеньеОбъемом, запах, осязанье.О, сшибка чувств и мыслей сутолока –Над смертью легкий мост висячий!Древесный средь земного сумракаГлядит во тьму глазок незрячий.Душа есть смех, есть плач, есть судорога,Есть вздох, и нет ее иначе.
Смысл жизни — в жизни, в ней самой…
Смысл жизни — в жизни, в ней самой.В листве, с ее подвижной тьмой,Что нашей смуте неподвластна,В волненье, в пенье за стеной.Но это в юности неясно.Лет двадцать пять должно пройти.Душа, цепляясь по путиЗа все, что высилось и висло,Цвело и никло, дорастиСумеет, нехотя, до смысла.
А горы, то их нет, то вот они опять…
А горы, то их нет, то вот они опять,Курчавые, пришли, с подробностями всеми!Кто складки им сумел шерстистые придатьИ тучку поселить меж ними, как в эдеме?Надолго ли? На час, покуда воздух свеж.Останьтесь! — говорим. Но скучно им в низине.И зной пугает их, и ты им надоешь,И море, и шоссе, и яблоки в корзине.Нет, нет, я их боюсь, мне этой высотыНе выдержать, письма в разводах и нажимах.Их тайнопись темна; зачем же хочешь ты,Чтоб я на них смотрел, безлюдных, нелюдимых?Другое дело — холм, предшествовавший им,Раскинувшийся так безвольно у подножья.Вот кто доволен всем: и морем раздвижным,И стекловидным сном, и воздухом, и дрожью.А горы, постояв, уходят, крутизнуУбрав свою с небес и луч на ней раскосый,И разве что намек полдневный на лунуСубстанцией своей похож на них, белесый.
МИКЕЛАНДЖЕЛО
Ватикана создатель всех лучше сказал: «Пустяки»,Если жизнь нам так нравится, смерть нам понравится тоже,Как изделье того же ваятеля»… Ветер с рекиЗалетает, и воздух покрылся гусиною кожей.Растрепались кусты… Я представил, что нас провелиВ мастерскую, где дивную мы увидали скульптуру.Но не хуже и та, что стоит под брезентом вдалиИ еще не готова… Апрельского утра фактуру,Блеск его и зернистость нам, может быть, дали затем,Чтобы мастеру мы и во всем остальном доверяли.Эта стать, эта мощь, этот низко надвинутый шлем…Ах, наверное, будет не хуже в конце, чем в начале.
БЕЛЫЕ СТИХИ
Не я поклонник белого стиха.Поэзия нуждается в преградах,Препятствиях, барьера — превзойтиНаш замысел ей помогает рифма:Прыжок — и мы в кусты перемахнулиИ пролетели через ров с водой.Что губит белый стих? Один и тот жеМотивчик: вспоминается то «ВновьЯ посетил», то «Моцарт и Сальери».Открытие берется напрокат,Как рюмочки иль свадебный сервиз,Весь в трещинах, перебывав во многихНеловких и трясущихся руках.И если то, что я сейчас пишу,Читается с трудом, то по причине,Изложенной здесь, уверяю вас.Хотя, конечно, два-три виртуозаСумели так разнообразить этотУзор своим необщим речевымОсобенным изгибом, что не вспомнитьНикак нельзя такое, например:«Раз вы уехали, казалось нужнымМне жить, как подобает здесь в разлуке:Немного скучно и гигиенично».А все-таки и здесь повествованьеЖивет за счет души и волшебства.В туманный день лицейской годовщиныЯ приглашен был школой-интернатомНа выступленье в садике лицейскомУ памятника. Школьники читалиСтихи, перевирая их. ЗатемУчительница: «Представляю слово, –Сказала, — ленинградскому поэту, –Так и сказала громко: представляю, –Он нам своих два-три стихотвореньяПрочтет», — что я и сделал, не смутясь.По-видимому, школьники ни словаНе поняли. Но бронзовый поэт,Казалось, слушал. Так и быть должно,Тем более что все стихи всегда –Про что-то непонятное, не станетНормальный человек писать стихи.«Друзья мои, прекрасен наш союз»? –Еще понятно; все, что дальше, — дико:«Он как душа неразделим и вечен».И как это? «Под сенью дружных муз»?Когда б не Александр Сергеич, в ссылкеТомившийся, погибший на дуэли,Перечивший царю и Бенкендорфу,Никто бы нас не звал на торжества…Подписанную затолкав путевкуВ карман нагрудный, я побрел к вокзалуВ задумчивости, разговор ведяТаинственный… не то кивок в ответ,Не то пожатье бронзовой десницы…И только тут увидел лип и кленовСплошную, как в больнице, наготу.И только тут подобие волненьяПочувствовал или намек на смысл.Стоял на тихой улочке, на самомЕе углу — прелестный, с мезонином,Старинный домик, явно подновленный,Ухоженный, с доской мемориальной.Так вот он, дом Китаевой! Так вотГде парочка счастливая, но втайнеНа гибель обреченная, жилаВ холерном 31-ом… Я вошел,Купил билет… Безлюдье и сверканье.Как царский камердинер был бы этимРоскошеством приятно удивлен!Дом никогда таким нарядным не был.Но, впрочем, мебель сборная, картинкиНа стенах, текст, составленный тактично,Меня никто, ничто не задевало,Вот только полукруглая однаВерандочка, стеклянная игрушка,Построенная для игры в лотоИ чтенья вслух, скрипучая, сквозная,Непрочная, верандочка, залогДругой какой-то, невозможной жизни,Кусочек рая, выступ, выход, — какЕго искал потом он, — неприметный,Такой простой, засыпанный сухимиСережками, стручками, — не нашел!
Все гудел этот шмель, все висел у земли на краю…
Все гудел этот шмель, все висел у земли на краю,Улетать не хотел, рыжеватый, ко мне прицепился,Как полковник на пляже, всю жизнь рассказавший своюЗа двенадцать минут; впрочем, я бы и в три уложился.Немигающий зной и волны жутковатый оскал.При безветрии полном такие прыжки и накаты!Он в писательский дом по горящей путевке попалИ скучал в нем, и шмель к простыне прилипал полосатой.О Москве. О жене. Почему-то еще Иссык-КульРаза три вспоминал, как бинокль потерял на турбазе.Захоти о себе рассказать я, не знаю, смогу ль,Никогда не умел, закруглялся на первой же фразе.Ну, лети, и пыльцы на руке моей, кажется, нет.Одиночество в райских приморских краях нестерпимо.Два-три горьких признанья да несколько точных замет –Вот и все, да струя голубого табачного дыма.Биография, что это? Яркого моря лоскут?Заблудившийся шмель? Или памяти старой запасы?Что сказать мне ему? Потерпи, не печалься, вернут,Пыль стерев рукавом, твой военный билет синеглазый.