Тарелку мыл под быстрою струейИ все отмыть с нее хотел цветочек,Приняв его за крошку, за сыройКлочок еды, — одной из проволочекВ ряду заминок эта тень былаРассеянности, жизнь одолевавшей…Смыть, смыть, стереть, добраться до бела,До сути, нам сквозь сумрак просиявшей.Но выяснилось: желто-голубойЦветочек неделим и несмываем.Ты ж просто недоволен сам собой,Поэтому и мгла стоит за краемТоски, за срезом дней, за ободком,Под пальцами приподнято-волнистым…Поэзия, следи за пустяком,Сперва за пустяком, потом за смыслом.
Есть вещи: ножницы, очки, зонты, ключи…
Есть вещи: ножницы, очки, зонты, ключи…Полумистическое их существованьеВвергает в оторопь… попробуй отучиОт уклоненья их, ущерба, прозябанья.Всегда отсутствуют, когда они нужны.Где был ты, градусник, когда тебя искали?Иль там, за пологом, сильней, чем мы, больны –И ты поэтом не усидел в пенале?Что делать с ножичком? Советовали намЦветную ленточку подвесить к ножке стула,Чтоб сила некая, гуляя по ногам,В пыли, нечистая, пропажу нам вернула.Я, впрочем, связи тут не вижу никакой.Но знают женщины здесь больше, чем мужчины:В обмен на ленточку получишь ножик свой.Причем здесь логика, кому нужны причины?Вещами ведает какой-то младший дух,Положит в тумбочку и трижды перепрячет,Бубнит и шастает, жалеет он старух,С детьми считается и умников дурачит.
Откуда пыли столько в доме?..
Откуда пыли столько в доме?Как юношеский пушок.На телефоне, на альбоме.Откуда иней и снежок, –Мы твердо знаем. Пыль откуда?О, еженощный, мягкий слой!Какое женственное чудо,Мучитель вкрадчивый какой!Вдоль полок палец по привычкеСкользит во власти забытья.Как хорошо лежат частички,Таинственного бытия,Реснички, ниточки, ворсинки…Как нежен хаос, волокнист!Как страхи все видны, заминкиТого, кто на руку нечист.Нужней солдата и герояХозяйка, женщина, жена.Ты видишь: жизнь была б, как Троя,Давным-давно погребена,Забыта, в эпос легендарныйГлубоко спрятана, когда бНе вечный труд неблагодарный.Опять сильнее тот, кто слаб.
РАЗВЕРНУТЫЙ УЗОР
1Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон…Сам собой этот перечень лег в стихотворную строчку.О, какой безобразный, какой соблазнительный сон!Поиграй, поверти, подержи на руке, как цепочку.Ни порвать, ни разбить, ни местами нельзя поменять.Выходили из сумрака именно в этом порядке,Словно лишь для того, чтобы лучше улечься в тетрадь,Волосок к волоску и лепные волнистые складки.Вот теперь наконец я запомню их всех наизусть.Я диван обогнул, я к столу прикоснулся и к стулу.На таком расстоянье и я никого не боюсь.Ни навету меня не достать, ни хуле, ни посулу.Преимущество наше огромно, в две тысячи лет.Чем его заслужил я, — никто мне не скажет, не знаю.Свой мир предо мной развернул свой узор, свой сюжет,И я пальцем веду по нему и вперед забегаю.2. ПЕРЕД СТАТУЕЙВ складках каменной тоги у Гальбы стоит дождевая вода.Только год он и царствовал, бедный,Подозрительный… здесь досаждают ему холода,Лист тяжелый дубовый на голову падает, медный.Кончик пальца в застойной воде я смочил дождевойИ подумал: еще заражусь от него неудачей.Нет уж, лучше подальше держаться от этой кривой,Обреченной гримасы и шеи бычачьей.Что такое бессмертие, память, удачливость, власть –Можно было обдумать в соседстве с обшарпанным бюстом.Словно мелкую снастьНатянули на камень — наложены трещинки густо.Оказаться в суровой, размытой дождями стране,Где и собственных цесарей помнят едва ли…В самом страшном своем, в самом невразумительном снеНе увидеть себя на покрытом снежком пьедестале.Был приплюснут твой нос, был ты жалок и одутловат,Эти две-три черты не на вечность рассчитаны были,А на несколько лет, но глядят, и глядят, и глядят.Счастлив тот, кого сразу забыли.3Перевалив через Альпы, варварский городокПроезжал захолустный, бревна да глина.Кто-то сказал с усмешкой, из фляги отпив глоток,Кто это был, неважно, Пизон или Цинна:«О, неужели здесь тоже борьба за властьЕсть, хоть трибунов нет, консулов и легатов?»Он придержал коня, к той же фляжке решив припасть,И, вернув ее, отвечал хрипловатоИ, во всяком случае, с полной серьезностью: «БытьПредпочел бы первым здесь, чем вторым или третьим в Риме…»Сколько веков прошло, эту фразу пора забыть!Миллиона четыре в городе, шесть — с окрестностями заводскими.И, повернувшись к тому, кто на заднем сиденье спит,Укачало его, спрошу: «Как ты думаешь, изменилсяЧеловек или он все тот же, словно пиния или самшит?»Ничего не ответит, решив, что вопрос мой ему приснился.
Представь себе: еще кентавры и сирены…
Представь себе: еще кентавры и сирены,Помимо женщин и мужчин…Какие были б тягостные сцены!Прибавилось бы вздора и причинДля ревности и поводов для гнева.Все б страшно так переплелось!Не развести бы ржанья и напеваС членораздельной речью — врозь.И пело бы чудовище нам с ветки,И конь стучал копытом, и доброИ зло совсем к другой тогда отметкеВздымались бы, и в воздухе пероКружилось… Как могли б нас опорочить,Какой навлечь позор!Взять хоть Улисса, так он, между прочим,И жил, — как упростилось все с тех пор.
Гудок пароходный — вот бас, никакому певцу…
Гудок пароходный — вот бас; никакому певцуНе снилась такая глубокая, низкая нота;Ночной мотылек, обезумев, скользнет по лицу,Как будто коснется слепое и древнее что-то.Как будто все меры, которые против судьбыПредприняты будут, ее торжество усугубят.Огни ходовые и рев пароходной трубы.Мы выйдем — нас встретят, введут во дворец и полюбят.Сверните с тропы, обойдите, не трогайте нас!Гудок пароходный берет эту жизнь на поруки.Как бы в три погибели, грузный зажав контрабас,Откуда-то снизу, с трудом, достают эти звуки.На ощупь, во мраке… Густому, как горе, гудкуОтветом — волненье и крупная дрожь мировая.Так пишут стихи, по словцу, по шажку, по глотку,С глазами закрытыми, тычась и дрожь унимая.Как будто все чудища древнего мира рычат –Все эти драконы, грифоны, быки, минотавры…Дремучая смесь и волшебный, внимательный взгляд,И, может быть, даже посмертные бедные лавры.
Паучок на окне, — ну что бы ему у земли…
Паучок на балконе, — ну что бы ему у землиГде-нибудь провисать среди розовых клумб и самшита,А не здесь, на ветру, словно видеть морскую скалу, кораблиИ морскую волну так уж важно, — соткал деловитоИ, увы, нерасчетливо дивную, тонкую сетьМеж двух прутьев железных.Что, приятно сновать по стежкам нитяным и висетьВыше всех? Сколько сил, сколько хищных трудов бесполезных!Должен быть же какой-то искусству предел!Золотая, слепая зараза…Паутинка дрожит, как оптический чудный прицелДля какого-то тайного, явно нездешнего глаза.Замер… серенький, впроголодь, трудно живущий… рывкомПробежал. Вот меня-то как раз и не нужно бояться!Не смахну рукавом.Неприметное, как я люблю тебя, тихое братство!
За дачным столиком, за столиком дощатым…
За дачным столиком, за столиком дощатым,В саду за столиком, за вкопанным, сырым,За ветхим столиком я столько раз объятымБыл светом солнечным, вечерним и дневным!За старым столиком… слова свое значеньеТеряют, если их раз десять повторить.В саду за столиком… почти развоплощенье…С каким-то Толиком, и смысл не уловить.В саду за столиком… А дело в том, что слишкомДуша привязчива… и ей в щелях столаВсе иглы дороги, и льнет к еловым шишкам,И склонна все отдать за толику тепла.
В объятьях августа, увы, на склоне лета!..
В объятьях августа, увы, на склоне летаВ тени так холодно, на солнце так тепло!Как в узел, стянуты два разных края света:Обдало холодом и зноем обожгло.Весь день колышутся еловые макушки.Нам лень завещана, не только вечный труд.Я счастлив, Дельвиг, был, я спал на раскладушкеСредь века хвойного и темнокрылых смут.Как будто по двору меня на ней таскали:То я на солнце был, то я лежал в тени,С сухими иглами на жестком одеяле.То ели хмурились, то снились наши дни.Казалось вызовом, казалось то лежаньеБезмерной смелостью, и ветер низовойКак бы подхватывал дремотное дыханье,К нему примешивая вздох тяжелый свой.
В лазурные глядятся озерА…
В лазурные глядятся озера…
Тютчев
В лазурные глядятся озерАШвейцарские вершины, — удареньеСмещенное нам дорого, играСпоткнувшегося слуха, упоеньеВнушает нам и то, что мгла лежитНа хОлмах дикой Грузии, холмитсяСтрока так чудно, Грузия простит,С ума спрыгнУть, так словно шевелИтся.Пока еще язык не затвердел,В нем рЕзвятся, уча пеньЮ и вздохам,РезЕда и жасмин… Я б не хотелИсправить все, что собрано по крохамИ ластится к душе, как облачкО,Из племени духОв, — ее смутившийРассеется призрАк, — и так легкоВнимательной, обмолвку полюбившей!
В любительском стихотворенье огрехи страшней, чем грехи…
В любительском стихотворенье огрехи страшней, чем грехи.А хор за стеной в помещенье поет, заглушая стихи,И то ли стихи не без фальши иль в хоре, фальшивя, поют,Но как-то все дальше и дальше от мельниц, колес и запруд.Что музыке жалкое слово, она и без слов хороша!Хозяина жаль дорогого, что, бедный, живет, не спеша,Меж тем, как движенье, движенье прописано нам от тоски.Все благо: и жалкое пенье, и рифм неумелых тиски.За что нам везенье такое, вертлявых плотвичек не счесть?Чем стихотворенье плохое хорошего хуже, бог весть!Как будто по илу ступаю в сплетенье придонной травы.Сказал бы честно: не знаю, — да мне доверяют, увы.Уж как там, не знаю, колеса, немецкую речку рыхлят,Но топчет бумагу без спроса стихов ковыляющий ряд, –Любительское сочиненье при Доме ученых в Лесном,И Шуберта громкое пенье в соседнем кружке хоровом.