Я помню дождь и помню, как мы спалиПод шум дождя; в раю, увы, едва лиБывает дождь; дожди у нас вездеИдут весной; я вспомню о дожде.Я вспомню, как он в окна наши бился,Какой мне сон тогда счастливый снился,Как просыпался я — и на моейРуке дремала ты, как воробей.Как он ходил, как бегал он по жести!Как нам жилось легко и чудно вместе!Смешливый дождь, рыдающий взахлеб!Всемирный нам не страшен был потоп.Кто виноват, что выпал век суровый?Я вспомню дождь, весенний дождь кленовыйИ тополиный, клейкий, в золотыхРазводах, дождь — усладу для живых.Блаженный дождь; в аду, увы, едва лиБывает дождь; куда бы ни попалиМы после смерти, будет как зимой:Звук отменен, завален тишиной.Засыпан вечным снегом или зноем.Я вспомню дождь с его звучащим строем,Высоким, струнным, влажным, затяжнымИ милосердным, выстраданным им.
Если бы жить, никого не любя…
Если бы жить, никого не любя!Плащ — товарищ, другого — не надо.Он от ветра укроет тебя,Прорезиненной тканью скрипя,От дождя и пытливого взгляда.Тот свободен, кто так одинок.Что ему телефонный звонок?Он как хвост не трясется овечий.Сто дверей перед ним, сто дорог,Вавилонская башня наречий.Где я? Кто меня сделал таким, –Страх за ближнего, дрожь и смятенье, –Суеверным, пугливым, как дым,По пригоркам ползущий ночным,Обвивающий сны и виденья?Боже мой! Никого не любить!Мостовыми крутыми бродить.Не равны ли все вещи на свете?Подвернувшийся куст теребить:Что кудряшки, что веточки эти.Но душа моя в рабстве своемС каждым часом теплей, с каждым днем,С каждой болью сердечной и страхом.И когда-нибудь станет огнем,И сгорит, и взовьется над прахом!
Вот счастье — с тобой говорить, говорить, говорить…
Вот счастье — с тобой говорить, говорить, говорить!Вот радость — весь вечер, и вкрадчивой ночью, и ночью.О, как она тянется, звездная тонкая нить,Прошив эту тьму, эту яму волшебную, волчью!До ближней звезды и за год не доедешь! ВдвоемВ медвежьем углу глуховатой Вселенной очнутьсяВ заставленной комнате с креслом и круглым столом.О жизни. О смерти. О том, что могли разминуться.Могли зазеваться. Подумаешь, век или два!Могли бы заглядеться на что-нибудь, попросту сбитьсяС заветного счета. О, радость, ты здесь, ты жива.О, нацеловаться! А главное, наговориться!За тысячи лет золотого молчанья, за весьДожизненный опыт, пока нас держали во мраке.Цветочки на скатерти — вот что мне нравится здесь.О Тютчевской неге. О дивной полуденной влаге.О вилле, ты помнишь, как двое порог перешлиВ стихах его римских, спугнув вековую истому?О стуже. О корке заснеженной бедной земли,Которую любим, ревнуя к небесному дому.
Смотри: речной валун как бы в сплошном дыму…
Смотри: речной валун как бы в сплошном дыму,Белесом, голубом, слоеном, золотистом –То тени мелких волн проходят по нему,Как будто на него набросив бахрому,Так чудно отразясь на сумрачном, зернистом.На все это смотреть так больно одному!Я обернусь к тебе и за руку возьму.Что было — грубый холст, то стало вдруг батистом.Тебя я не отдам! На свете этом мглистомМне страшно без тебя, текучем, каменистом,Дымящемся в лучах, сползающих во тьму.
Страх и трепет, страх и трепет, страх…
Страх и трепет, страх и трепет, страхЗа того, кто дорог нам и мил.Странно жить, с улыбкой на устах,Среди белых, среди темных крыл.С самой жаркой, кровной стороны,Уязвимо-близкой, дорогой –Как мы жалки, не защищены,Что за счастье, вечный страх какой!Кто б ты ни был, знаешь, как я груб,Толстокож, привычен ко всему,Как хочу почувствовать за дуб, –Не за плющ, что вьется по нему.Но средь сучьев, листьев и ветвей,Потакая гибкому плющу,Не в своей я власти, а в твоей,Весь в твоей, ты видишь, трепещу!И задобрить пробую беду,И, пугаясь тени, как во сне,Сам ищу в потемках руку ту,Что из мрака тянется ко мне.
Что за радость — в обнимку с волной…
Что за радость — в обнимку с волной,Что за счастье — уткнувшись в кипящую гриву густую,Этот дивный изгиб то одной обвивая рукой,То над ним занося позлащенную солнцем другую,Что радость лежать,Что за счастье — ничком, в развороченной влаге покатой,Эту вогнутость глады, готовую выпуклой стать,Без единой морщины, и скомканной тут же, и смятой!Он еще это вспомнит, зарывшийся в воду пловец,Эта влажная прелесть пройдет у него перед взоромНежной ночью, построившей свой мотыльковый дворецС поцелуями и разговором,Он поймет, почему так шумит и томится волна,И на берег ночной набегает,И на что она ропщет и сетует так, не виднаВ темноте, и камнями скрипит, и песок загребает.
Морская тварь, трепЕща на песке…
Морская тварь, трепЕща на песке,В конвульсиях, сверкала и мертвела,И капелька на каждом волоскеДрожала… Кто ей дал такое телоГраненое, — спросить хотелось мне, –Скульптурное, хоть ставь сейчас на полку?Баюкать сокровенное на дне,Во тьме его лелеять втихомолку!Мерещился мне чуть ли не укор.Все таинства темны и целокупны.Готический припомнил я собор,Те статуи, что взгляду недоступны.Ремонтные леса нужны, чтоб влезтьЗнаток сумел к ним, сумрачным, однажды.Достаточно того, что это есть.А ты б хотел, чтоб видел это каждый?
Где воздух, где вода? — все стало белым паром…
Где воздух, где вода? — все стало белым паром,Сверкает и дрожит, — и лодочка, мой друг,С гребцом, сидящим в ней, подвешена недаромНа удочку его, кривую, как на крюк.Я больше ничему не удивляюсь. МореСпроси его, само не знает, где оно.Ты тоже о себе в счастливом разговореНе помнишь: все в другом, как соль, растворено.Мы в яркой этой мгле, мы в мареве молочномЗатеряны. Смотри, как воздух влаге рад,Каким он зыбким стал, трепещущим, проточным,Сверкающим, парным, надев ее наряд.Так было в первый день, счастливый день творенья,А все, что с давней той поры произошло, –Лишь трепет, лишь надрыв, лишь горечь разлученья,Прощанье каждый раз и — в этом смысле — зло.
Из моря вытащив, поджаривают мидий…
Из моря вытащив, поджаривают мидий,В их створках каменных, на медленном огне.Я есть не буду их. Мне жаль, что я их видел.А море блеклое лежит как бы во сне,Как бы сомлевшее, наполовину паромСтав, небо выпито, и цвет отдав ему.Подростки угольным пугая взгляд загаром,Сидят на корточках в волосяном дыму.Быть может, обморок за сон я принял? ВялыйПульс еле дышащей волны неразличим.Дымок цепляется за ломкий, обветшалыйТростник и прядкою сухой висит за ним.Уйдем! Останемся! Я толком сам не знаю,Чего мне хочется… Сквозь чувство тошнотыИ этот, вытекший, я, мнится, понимаюМир, и мертвею с ним, и нет меж нас черты.
Как пахнет эвкалипт пицундский, придорожный…
Как пахнет эвкалипт пицундский, придорожный,Как сбрасывает он, обвисшую кору,Сухой, неосторожный!Для запахов никак я слов не подберу.А в знойной вышине как будто десять шапок,Так зеленью кустистой он накрыт.Не память, не любовь, всего сильнее запах,Который ускользнуть навеки норовит.Вот то, чему и впрямь на свете нет названья.Нельзя определить, понять через другой,Сравнить… вот вещь в себе… молчит воспоминанье,Воображенье спит… напрасен оклик твой.Не отзовется тот, кто терпким, вездесущим,Когда под ним стоишь, склонялся, обступал.Он там, вдали от нас, прекрасен и запущен,Как бы волшебный круг сплошной образовал,Магический… зато когда-нибудь, хоть в жизниСовсем другой, вернись под пышный свод –И он тебе вручит и нынешние мысли,И знойный этот день в сохранности вернет.
ДВОРЕЦ
В этих креслах никто никогда не сидел,На диванах никто не лежал,Не вершил за столом государственных дел,Малахитовый столбик в руках не вертелИ в шкатулке наборной бумаг не держал;Этот пышный, в тяжелых кистях, балдахинНе свисал никогда ни над чьей головой,Этот шелк и муслин,Этот желто-зеленый, лиловый прибой;Это Рим, это Греция, это Париж,В прихотливо-капризный построившись ряд,Это дивная цепь полуциркульных ниш,Переходов, колонн, галерей, анфилад,Этот Бренна ковровый, узорный, лепной,Изумрудный, фиалковый, белый, как мел,Камерона слегка потеснивший собой,Воронихин продолжил, что он не успел, –Это невыносимо.Способность душиЭто выдержать, видимо, слишком мала,Друг на друга в тиши,Чуть затихнут шаги и придвинется мгла,Смотрят вазы, подсвечники и зеркала.Здесь, как облако, гипсовый идол в углу;Здесь настольный светильник, привыкнув к столу,Наступил на узор, раззолоченный сплошь,Так с ним слившись, что, кажется, не отдерешь.Есть у вещи особое свойство — светясьИль дымясь, намекать на длину и объем.Я не вещи люблю, а предметную связьС этим миром, в котором живем.И потом, если нам удалось бы узорРазгадать и понять, почемуОн способен так властно притягивать взор,Может быть, мы счастливей бы стали с тех пор,Ближе к тайне, укрытой во тьму.Эти залы для призраков, это почтиИтальянская вилла, затерянный рай,Затопили дожди,Завалили снега, невозможно зайти,Не шепнув остающейся жизни: прощай!Рукотворный элизий с расчетом на то,Чтобы, взглядом смущенным скользнув по нему,Проходили гуськом; в этой спальне никтоНе лежал в розовато-кисейном дыму.А хозяева этих небес на земле,Этих солнечных люстр, этих звездчатых чашЖили ниже и, кажется, в правом крыле.Золочено-вощеный предметный мираж!Все же был поцелован однажды средиЭтих мраморных снов я тайком, на ходу.Мы бродили по залам и сбились с пути.Я хотел бы найти,Умерев, ту развилку, паркетину ту.Это чудо на фоне январских снегов,Афродита, Эрот и лепной виноград,Этот обморок, матовость круглых белков,Эта смесь всех цветов, и щедрот, и веков,А в зеркальном окне — снегопад,Эти музы, забредшие так далеко,Что дорогу метель замела,Ледяное, сухое, как сыпь, молоко,Голубая защита стекла, –В этом столько же смелости, риска, тоскиИли дикости, — как посмотреть, –Сколько в жизни, что ждет, потирая виски,Не начну ль вспоминать и жалетьОб исчезнувшей.Нет, столько зим, столько лет,И забылось, и руку разжал.И потом, разве снег за окном поредел?И к тому ж в этих креслах никто не сиделИ в шкатулке бумаг не держал.