Пиджак безжизненно повис на спинке стула.Ночная бабочка на лацкане уснула.Где свет застал ее — там выдохлась и спит.Где сон сморил ее — там крылья распластала.Вы не добудитесь ее: она устала.И желтой ниточкой узор ее прошит.Ей, ночью видящей, свет кажется покровомСплошным, как занавес, но с краешком багровым.В него укутанной, покойно ей сейчас.Ей снится комната со спящим непробудноВо тьме, распахнутой безжалостно и чудно,И с беззащитного она не сводит глаз.
По рощам блаженным, по влажным зеленым холмам…
По рощам блаженных, по влажным зеленым холмам,За милою тенью, тебя поджидающей там.Прекрасную руку сжимая в своей что есть сил.Ах, с самого детства никто тебя так не водил!По рощам блаженных, по волнообразным, густым,Расчесанным травам — лишь в детстве ступал по таким!Никто не стрижет, не сажает их — сами растут.За милою тенью. «Куда мы?» — «Не бойся. Нас ждут».Монтрей или Кембридж? Кому что припомнить дано.Я ахну, я всхлипну, я вспомню деревню Межно,Куда с детским садом в три года меня привезли, –С тех пор я не видел нежней и блаженней земли.По рощам блаженных, предчувствуя жизнь впередиТакую родную, как эти грибные дожди,Такую большую — не меньше, чем та, что была.И мята, и мед, и, наверное, горе и мгла.
Страна, как туча за окном…
Страна, как туча за окном,Синеет зимняя, большая.Ни разговором, ни виномНе заслонить ее, альбомНемецкой графики листая,Читая медленный роман,Склоняясь над собственной работой,Мы все равно передний планПредоставляем ей: туман,Снежок с фонарной позолотой.Так люди, ждущие письма,Звонка, машины, телеграммы,Лишь частью сердца и умаВникают в споры или драмы,Поступок хвалят и строку,Кивают: это ли не чудо?Но и увлекшись — начеку:Прислушиваются к чему-то.
Нет лучшей участи, чем в Риме умереть…
Нет лучшей участи, чем в Риме умереть.Проснулся с гоголевской фразой этой странной.Там небо майское умеет розоветьЛегко и молодо над радугой фонтанной.Нет лучше участи… Похоже на сиреньОно, весеннее, своим нездешним цветом.Нет лучше участи, — твержу… Когда б не тень,Не тень смертельная… Постой, я не об этом.Там солнце смуглое, там знойный прах и тлен.Под синеокими, как пламя, небесамиТам воин мраморный не в силах встать с колен,Лежат надгробия, как тени под глазами.Нет лучшей участи, чем в Риме… ЧеловекВерстою целою там, в Риме, ближе к Богу.Нет лучше участи, — твержу… Нет, лучше снег,Нет, лучше белый снег, летящий на дорогу.Нет, лучше тучами закрытое на треть,Снежком слепящее, туманы и метели.Нет лучшей участи, чем в Риме умереть.Мы не умрем с тобой: мы лучшей не хотели.
В тридцатиградусный мороз представить света…
В тридцатиградусный мороз представить светаКонец особенно легко.Трамвай насквозь промерз. Ледовая карета.Сухое, пенное, слепое молоко.И в наших комнатах согреться мы не в силе.Кроваво-красную не взбить в прожилке ртуть.Весь день в РоссииЗа край и колется, и страшно заглянуть.Так вот он, оползень! Они смешны с призывомВ мороз открытыми не оставлять дверей.Сыпучий оползень с серебряным отливом.Как в мире холодно, а будет холодней.Так быстро пройден путь, казавшийся огромным!Мы круг проделали — и не нужны века.Мне все мерещится спина в дыму бездомномТого нелепого, смешного седока.Он ловит петельку, мешать ему не надо.Не окликай его в тумане и дыму.Я мифологию Шумера и АккадаДней пять вожу с собой, не знаю почему.Всех этих демонов кто вдохновил на буйство?То в плач пускаются, то в пляс.Бог просит помощи, его приводят в чувство.Табличка с текстом здесь обломана как раз.Табличке глиняной нам не найти замену.Жаль царств развеянных, жаль бога-пастуха.Как в мире холодно! Метель взбивает пену.Не возвратит никто погибшего стиха.
Что мне весна? Возьми ее себе!..
Что мне весна? Возьми ее себе!Где вечная, там расцветет и эта.А здесь, на влажно дышащей тропе,Душа еще чувствительней задетаНе ветвью, в бледно-розовых цветах,Не ветвью, нет, хотя и ветвью тоже,А той тоской, которая в векахРасставлена, как сеть;ночной прохожий,Запутавшись, возносит из нееСтон к небесам… но там его не слышат,Где вечный май, где ровное житье,Где каждый день такой усладой дышат.И плачет он меж Невкой и Невой,Вблизи трамвайных линий и мечети,Но не отдаст недуг сердечный свой,Зарю и рельсы блещущие этиЗа те края, где льется ровный свет,Где не стареют в горестях и зимах.Он и не мыслит счастья без приметТопографических, неотразимых.
ПАВЛОВСК
Холмистый, путаный, сквозной, головоломныйПарк, елей, лиственниц и кленов череда,Дуб, с ветвью вытянутый в сторону, огромной,И отражающая их вода.Дуб, с ветвью вытянутый в сторону, огромной,С вершиной сломанной и ветхою листвой,Полуразрушенный, как старый мост подъемный,Как башня с выступом, военный слон с трубой.И, два-три желудя подняв с земли усталой,Два-три солдатика с лежачею судьбой,В карман их спрятали… что снится им? Пожалуй,Рим, жизнь на пенсии и домик типовой.Природа, видишь ли, живет не наблюдая,Вполне счастливая, эпох, веков, времен,И ветвь дубовая привыкла золотаяВенчать храбрейшего и смотрит: где же он?И ей на вышколенных берегах Славянки,Где слиты русские и римские черты,То снег мерещится и маленькие санки,То рощи знойные и ратные ряды.
Твой голос в трубке телефонной…
Твой голос в трубке телефонной,Став электричеством на миг,Разъятый так и угнетенный,Что вид его нам был бы дик,Когда бы слово «вид» имелоПри этом смысл какой-нибудь,Твой голос, сжатый до предела,Во тьме проделав долгий путь,Твой голос в трубке телефоннойНеуследимо, в тот же миг,Из тьмы, ничуть не искаженный,Как феникс сказочный возник.Уж он ли с жизнью не прощался,Уж он ли душу не терялИ страшно перевоплощалсяВ толченый уголь и металл?И этот кабель, и траншея,И металлическая нитьНевероятней и сложнееДуши бессмертья, может быть.
И нашу занятость, и дымную весну…
И нашу занятость, и дымную весну,И стрижку ровную, машинную газонов,Люблю я плеч твоих худую прямизну,Как у египетских рабов и фараонов.В бумажном свитере и юбке шерстянойНад репродукциями радужных эмалейКак будто бабочек рассматриваешь рой,Повадку томную Эмилий и Амалий.И странной кажется мне пышнотелость дам,Эмалевидная их белизна и нега.Захлопни рыхлый том: они не знают тамНи шага быстрого, ни хлопотного века.Железо — красные тона давало им,И кобальт — синие, и кисть волосянаяПисала тоненько, — искусством дорогимЛюбуюсь сдержанно — чужая жизнь, иная!На что красавица похожа? На бутыль.Как эту скользкую могли ценить покатость?Мне больше нравится наш угловатый стиль,И спешка вечная, и резкость, и предвзятость.
В одном из ужаснейших наших…
В одном из ужаснейших нашихЗадымленных, темных садов,Среди изувеченных, страшных,Прекрасных древесных стволов,У речки, лежащей неловко,Как будто больной на боку,С названьем Екатерингофка,Что еле влезает в строку,Вблизи комбината с прядильнойТекстильной душой нитянойИ транспортной улицы тыльной,Трамвайной, сквозной, объездной,Под тучей, а может быть, дымом,В снегах, на исходе зимы,О будущем, непредставимомСвиданье условились мы.Так помни, что ты обещала.Вот только боюсь, что и тамМы врозь проведем для началаПолжизни, с грехом пополам,И ткацкая фабрика эта,В три смены работая тут,Совсем не оставит просветаВ сцеплении нитей и пут.
НОЧЬ
Бог был так милостив, что дал нам эту ночь.Внизу листва шумела,Бежала, пенилась, текла, струилась прочь,Вздымалась, дыбилась, остаться не хотела.Как будто где-то есть счастливее места,Теплее, может быть, роднее.Но нас не выманишь, как тех чижей с куста,Они затихли в нем, оставь их, — им виднее.Бог был так милостив, что дал нам этот век.Кому не думалось про свой, что он — последний?Так думал римлянин, так раньше думал грек,Хотя не в комнатах топтались, а в передней.Мне видеть хочется весь долгий, страшный путь,Неведенью предпочитаю знанье.Бог был так милостив, что, прежде чем уснуть,Я дрожь ловил твою и пил твое дыханье.При сотворении он был один, в концеСвое смущение он делит вместе с нами,И ночью тени на лицеВолнами пенятся, колышатся цветами.