Колоннада в снегу. АполлонВ белой шапке, накрывшей венок,Желтоватой синицей плененИ сугробом, лежащим у ног.Этот блеск, эта жесткая резьОт серебряной пыли в глазах!Он продрог, в пятнах сырости весь,В мелких трещинах, льдистых буграх.Неподвижность застывших ветвейИ не снилась прилипшим к холмам,Средь олив, у лазурных морейСредиземным ее двойникам.Здесь, под сенью покинутых гнезд,Где и снег словно гипс или мел,Его самый продвинутый постИ влиянья последний предел.Здесь, на фоне огромной страны,На затянутом льдом берегуЗамерзают, почти не слышны,Стоны лиры и гаснут в снегу,И как будто они ничемуНе послужат ни нынче, ни впредь,Но, должно быть, и нам, и ему,Чем больнее, тем сладостней петь.В белых иглах мерцает душа,В ее трещинах сумрак и лед.Небожитель, морозом дыша,Пальму первенства нам отдает,Эта пальма, наверное, ель,Обметенная инеем сплошь.Это — мужество. Это — метель.Это — песня, одетая в дрожь.Январь 1975
Луны затмение мы долго наблюдали…
Луны затмение мы долго наблюдали:Весь мрак земли, сгустясь, ложился на нее,Все огорчения, несметный печали,Все наши дикости, все сны, все забытье.На яснолицую — все наши предрассудки,На тонкокожую — вся тяжесть, вся тоска,Все наши выверты, сомнительные шуткиС вращеньем вымученным пальца у виска.Луны затмение… Какой на недотрогеСлед отвратительный, багрово-черный дым!Какие грязные мы вытираем ногиО коврик желтенький с рисунком неземным!Луны затмение… Вся в копоти и саже.Затменье разума, затмение любви:Никто не выйдет в ночь, не будет ждать на пляжеСредь лунных отсветов с волнением в крови.Так вот что значит жить, так вот что значит к людямПринадлежать, увы… Прости мне этот стыд,Теперь, как думаешь, быть может, чище будем,Светлее, искренней?.. Опять луна блестит.
ДЕВЯНОСТЫЕ
«Ночная музыка»
«На сумрачной звезде»
«Из новых стихов»
«Слава — это солнце мертвых»…
«Слава — это солнце мертвых».Пыль на стоптанных ботфортах,Смерти грубая печать.Сыну почв сухих и твердых,Корсиканцу лучше знать.Смуглый, он-то в этом зноеРазбирался, как никто.Припечет нас золотоеЛет примерно через сто.Фивы рядом с нами, Троя.Не похож ты на героя:Шапка, зимнее пальто.Не тянись, себя не мучь.Что ж, любил, любил я страстноВ нашей стуже из-за тучДостававшийся нечастоИзможденный, слабый луч.Ненадежное мерцаньеСквозь клубящийся туман –Нам он был как обещаньеНезакатных волн и стран.Городские расстоянья,Разбежавшиеся мысли…А тому, кого при жизниОн избаловал, томуБудет холодно в отчизнеТой, как в зимний день в Крыму.
Не так ли мы стихов не чувствуем порой…
Не так ли мы стихов не чувствуем порой,Как запаха цветов не чувствуем? СознаньеПритуплено у нас полдневною жарой,Заботами… Мы спим… В нас дремлет обонянье…Мы бодрствуем… Увы, оно заслоненоТо спешкой деловой, то новостью, то зреньем.Нам прозу подавай: все просто в ней, умно,Лишь скована душа каким-то сожаленьем.Но вдруг… как будто в сад распахнуто окно, –А это Бог вошел к нам со стихотвореньем!
Как ночью берегом крутым…
Как ночью берегом крутымСтупая робко каменистым.Шаг, еще шаг… За кем? За ним.За спотыкающимся смыслом.Густая ночь и лунный дым.Как за слепым контрабандистом.Стихи не пишутся — идут,Раскинув руки, над обрывом,И камешек то там, то тутНесется с шорохом счастливымВниз: не пугайся! Темный трудОправдан праздничным мотивом.Я не отдам тебя, печаль,Тебя, судьба, тебя, обида,Я тоже вслушиваюсь в даль,Товар — в узле, все шито-крыто.Я тоже чернь, я тоже шваль,Мне ночь — подмога и защита.Не стал бы жить в чужой странеНе потому, что жить в ней странно,А потому, что снится мнеСюжет из старого романа:Прогулка в лодке при луне,Улыбка, полная обмана.Где жизнь? Прокралась, не догнать.Забудет нас, расставшись с нами.Не плачь, как мальчик. Ей под статьПространство с черными волнами.С земли не станем подниматьМонетку, помнишь, как в Тамани?
Облаков на небе маленьких так много!..
Облаков на небе маленьких так много!Мелких-мелких, в темном небе, в поздний час.Из гостей мы. Что за странная тревогаНа Суворовском охватывает нас?Убыстряем шаг, зачем? ОстановитьсяБыло б правильней, подумать, постоять…Эта белая ночная вереницаРазве лучшим нашим мыслям не под стать?Или трудно нам собрать свои волокна?И в рассеянье закончить легче день?И собор покрашен в цвет какой-то блеклый,И бесформенной толпой стоит сирень.Как бы я себя ругал, как недоволенБыл бы я собой, когда б я шел один!Ты спешишь — и я как будто приневолен.Пусть плывут себе подобьем мелких льдин!Так хорош он, этот мир, что не по силамНам… скорей, скорей домой, скорее лечьДа, немыслящим; бездушным, да; бескрылым!Счастье в том, что можно счастьем пренебречь.
Мы-то знаем с тобою, какие цветы…
Мы-то знаем с тобою, какие цветыВсех милей и нежней, как у тихой воды,К ним склоняясь, теребила их ты.Мы-то знаем с тобою, какая водаНиоткуда всех тише течет в никуда,Под быками какого моста.Мы-то знаем с тобою, какие словаЗначат больше, чем все золотые права,Как мягка на откосе трава.И как глупость, нахмурясь над лучшей строкой,Ничего не поймет, — мы-то знаем с тобой, –Будет требовать мысли прямой.Мы-то знаем с тобою, в каких дуракахХодит ум в самых лучших, горячих стихах,Как он сеном и мятой пропах.Мы-то знаем с тобою средь многих помех,И забот, и тенет, кто любимее всех,Сомневаться нам было бы грех.Мы-то знаем с тобою, кто лучший поэт,Но пока не прошло ста и более лет,Никому не расскажем. Секрет!
Мне весело: ты платье примеряешь…
Мне весело: ты платье примеряешь,Примериваешь, в скользкое — ныряешь,В блестящее — уходишь с головой.Ты тонешь, западаешь в нем, как клавиш,Томишь, тебя мгновенье нет со мной.Потерянно гляжу я, сиротливо.Ты ласточкой летишь в него с обрыва.Легко воспеть закат или зарю,Никто в стихах не трогал это диво:«Мне нравится», — я твердо говорю.И вырез на спине, и эти складки.Ты в зеркале, ты трудные загадкиРешаешь, мне не ясные. Но вотСо дна его всплываешь: все в порядке.Смотрю: оно, как жизнь, тебе идет.
Сторожить молоко я поставлен тобой…
Сторожить молоко я поставлен тобой,Потому что оно норовит убежать.Умерев, как бы рад я минуте такойБыл: воскреснуть на миг, пригодиться опять.Не зевай! Белой пеночке рыхлой служи,В надувных, золотых пузырьках пустяку.А глаголы, глаголы-то как хороши:Сторожить, убежать, — относясь к молоку!Эта жизнь, эта смерть, эта смертная грусть,Прихотливая речь, сколько помню себя…Не сердись: я задумаюсь — и спохвачусь.Я из тех, кто был точен и зорок, любя.Надувается, сердится, как же! пропастьТак легко… сколько всхлипов, и гневных гримас,И припухлостей… пенная, белая страсть;Как морская волна окатившая нас.Тоже, видимо, кто-то тогда начекуБыл… О, чудное это, слепое «чуть-чуть»,Вскипятить, отпустить, удержать на бегу,Захватить, погасить, перед этим — подуть.
Говорю тебе: этот пиджак…
Говорю тебе: этот пиджакБудет так через тысячу летДрагоценен, как тога, как стягКрестоносца, утративший цвет.Говорю тебе: эти очки,Говорю тебе: этот сарай…Синеокого смысла пучки,Чудо, лезущее через край.Ты сидишь, улыбаешься мнеНад заставленным тесно столом,Разве Бога в сегодняшнем днеМеньше, чем во вчерашнем, былом?Помнишь, нас разлучили с тобой?В этот раз я тебя не отдам.Незабудочек шелк голубойПо тенистым разбросан местам.И посланница тьмы вековой,К нам в окно залетает пчела,Что, быть может, тяжелой рукойАртаксеркс отгонял от чела.
Посмотри, в вечном трауре старые эти абхазки…
Посмотри, в вечном трауре старые эти абхазки.Что ни год, кто-нибудь умирает в огромной родне.Тем пронзительней южные краски,Полыхание роз, пенный гребень на синей волне,Не желающий знать ничего о смертельной развязке,Подходящий с упреком ко мне.Сам не знаю, какая меня укусила кавказская муха.Отшучусь, может быть.Ах, поэзия, ты, как кавказская эта старуха,Все не можешь о смерти забыть.Поминаешь ее в каждом слове то громко, то глухо,Продеваешь в ушко синеокое черную нить.