Доносится чуть внятно из дверейтяжелый гул встревоженного улья,вот дрогнули фигуры егерей,и чуткие насторожились стулья.Все ближе звон болтливых бубенцов,невинный смех изящного разгулья.Вот хлынули, как пестрый дождь цветовиз золотого рога изобилья,копытца, рожки, топот каблучков,и бабочек и херувимов крылья.Здесь прозвонит, окрестясь с клинком клинок,там под руку с Жуаном Инезилья,а здесь Тритон трубит в гигантский рог;старик маркиз затянутый в жилетеедва скользит, не поднимая ног,вот негр проходит в чинном менуэте,—и все бегут, кружат, смешат, спешатсверкнуть на миг в волшебно-ярком свете.И снова меркнут все за рядом ряд,безумные мгновенной пестротоюони бегут, и нет пути назад,и всюду тень за яркой суетоюнасмешливо ложится им вослед,и Смерть, грозя, бредет за их толпою.Вот слепнет бал и всюду мрак… О нет!То за собой насмешливые маскивлекут, глумясь, искусственный скелет,предвосхищая ужас злой развязки.
Менуэт Ш. Д'Ориаса
Среди наследий прошлых летс мелькнувшим их очарованьемлюблю старинный менуэтс его умильным замираньем.Ах, в те веселые векатруднее не было науки,чем ножки взмах, стук каблучкав лад под размеренные звуки!Мне мил веселый ритурнельс его безумной пестротою,люблю певучей скрипки трель,призыв крикливого гобоя.Но часто ваш напев живойвдруг нота скорбная пронзала,и часто в шумном вихре баламне отзвук слышался иной,—как будто проносилось эхозловещих, беспощадных слов,и холодело вдруг средь смехачело в венке живых цветов!И вот, покуда приседалатолпа прабабушек моих,под страстный шепот мадригалауже судьба решалась их!Смотрите: плавно, горделивосквозит маркиза пред толпойс министром под руку… О диво!Но робкий взор блестит слезой…Вокруг восторг и обожанье.царице бала шлют привет,а на челе Темиры следборьбы и тайного страданья.И каждый день ворожеюк себе зовет Темира в страхе:— Открой, открой судьбу мою!— Сеньора, ваш конец — на плахе!
Иллюзия
Полу-задумалась она, полу-устала…Увы, как скучно все, обыденно кругом!Она рассеяно семь раз перелистала свой маленький альбом.Давно заброшены Бодлер и «Заратустра»,здесь все по-прежнему, кто что бы ни сказал…И вот откинулась, следя, как гаснет люстра, и засыпает зал.Она не чувствует, как шаль сползла с колена,молчит, рассеянно оборку теребя,но вдруг потухший взгляд коснулся гобелена,— и узнает себя.То было век назад… В старинной амазонкеона изысканно склоняется к луке,на длинные черты вуаль спадает тонкий, и кречет на руке.Сверкает первый луч сквозь зелень молодую,крупицы золота усыпали лужок,все внятней хоры птиц, и песню золотую вдали запел рожок.Последняя звезда еще дрожит и тает,как капля поздняя серебряной росы,лишь эхо смутное из чащи долетает да где-то лают псы…И та, другая, ей так странно улыбнулась.и перья длинные чуть тронул ветерок…Забилось сердце в ней, но вот она проснулась, и замолчал рожок…
В парке
Мерцает черным золотом аллея,весь парк усыпан влажными тенями,и все, как сон, и предо мною феялукавая… Да, это вы же сами?Вот, улыбаясь, сели на скамейку…Здесь день и ночь ложатся полосами,здесь луч ваш локон превращает в змейку,чтоб стал в тени он снова волосами.Я говорю смущенно. (Солнце прямосмеется мне в глаза из мертвой тени.)Вы здесь одна, плутовка? Где же мама?Давно, давно на бледном гобеленеона неслышно плачет надо мною.ее печаль тиха порой осенней,и безутешна скорбь ее весною!
Комната
Я в комнате один, но я не одинок,меня не видит мир, но мне не видны стены,везде раздвинули пространство гобелены,на север и на юг, на запад и восток.Вокруг меня простор, вокруг меня отрада,поля недвижные и мертвые леса,везде безмолвие и жизни голоса:алеет горизонт, овец теснится стадо.Как странно слиты здесь и колокольный реви бронзовых часов чуть внятные удары,с капризным облаком недвижный дым сигары,и шелка шорохи с шуршанием дерев.Но так пленительна моей тюрьмы свобода,и дружно слитые закат и блеск свечей,камином тлеющим согретая природаи ты. без ропота струящийся ручей,что сердце к каждому бесчувственно уколу,давно наскучивши и ранить и страдать;мне просто хочется послушать баркаролуиз «Сказок Гофмана» — и после зарыдать.
Красная комната
картина Матисса
Здесь будто тайно скрытым ситомпросеян тонко красный цвет,однообразным колоритомвзор утомительно согрет.То солнца красный диск оделигирлянды туч, как абажур,то в час заката загуделилитавры из звериных шкур.Лишь нега, золото и пламяздесь сплавлены в один узор,грядущего виденья взорпровидит здесь в волшебной раме.Заслышав хор безумно-ярый,труба меж зелени в окне,как эхо красочной фанфары,взывает внятно в тишине.Как бык безумный, красным светомты ослеплен, но, чуть дыша,к тебе старинным силуэтомсклонилась бархата душас капризно-женственным приветом.
Даме-Луне
Чей-то вздох и шорох шагау заснувшего окна.Знаю: это Вы, луна!Вы — принцесса и бродяга!Вновь влечет сквозь смрад и мрак,сквозь туманы городскиескладки шлейфа золотыеВаш капризно-смелый шаг.До всего есть дело Вам,до веселья, до печали.сна роняете вуали,внемля уличным словам.Что ж потупились Вы ниже,видя между грязных стен,как один во всем Парижеплачет сирота Верлен?
Больные лилии
Больные лилии в серебряной росе!Я буду верить в вас и в вас молиться чуду.Я как воскресный день в дни будней не забудубольные лилии, такие же, как все!Весь день, как в огненном и мертвом колесе,душа давно пуста, душа давно увяла;чья первая рука сорвала и измялабольные лилии в серебряной росе?Как эти лилии в серебряной росе,прильнувшие к листу исписанной бумаги,душа увядшая болит и просит влаги.Ах, эти лилии, такие же, как все!Весь день, как в огненном и мертвом колесе,но в тихом сумраке с задумчивой любовью,как духи белые, приникнут к изголовьюбольные лилии в серебряной росе!
Tourbillon
Если бедное сердце незримо рыдаети исходит в слезах, и не хочет простить,кто заветное горе твое разгадает,кто на грудь припадет, над тобой зарыдает?А, грустя, не простить — это вечно грустить,уронив, как дитя, золотистую нить!Если сердце и бьется и рвется из плена,как под меткою сеткой больной мотылек,если злою иглою вонзится измена,рвутся усики сердца, и сердцу из пленане дано, как вчера, ускользнуть, упорхнуть.Ах, устало оно, и пора отдохнуть!Паутинкою снова закутана зыбкойдремлет куколка сердца больного, покане проснется и гибкой и радостной рыбкой,не утонет в потоках мелодии зыбкой,не заблещет звездою мелькнувшей на дне,не заплещет с волною, прильнувши к волне.Вверь же бедное сердце кружению звуков,погрузи в забытье и прохладную лень,в их волненье сомненье свое убаюкав,бесконечность раздумий в безумии звуков,закружись полусонно, как легкая тень,оброненная тучкой на меркнущий день.
Рококо
I. Rococo Triste
Вечерний луч, озолотибольные розы небосклона!Уж там с небесного балконазвучит последнее «Прости!»И золотые кастаньетывдруг дрогнули в последний раз,и вот ночные силуэтык нам крадутся, объяли нас;И тем, чьи взоры ужасаетмир солнца, стройно и легкоиз полумрака воскресаетгрусть вычурная Рококо.Вот тихо простирает крыльяна парк, на замок, на мостыниспав небрежно, как мантилья,испанский вечер с высоты.И весь преобразился сад,пилястры, мраморы, карнизы,везде бегут, на всем дрожатЛуны причуды и капризы.Фонтан подъемлет клюв и вотуж сыплет, зыблет диаманты,волшебный шлейф Луны Инфантывлачится по ступеням вод.И верится, здесь на дорожкепод фантастической листвойее капризно-детской ножкипроглянет кончик голубой.Обман спешит стереть обман…Мосты, беседки… Мы в Версале,и мы от запахов устали,нам утомителен фонтан.Кругом ни шороха, ни звука,как хрупки арабески сна,но всюду неземная скукаи неземная тишина!В листве желанно и фигурнозастыл орнамент кружевной;здесь все так мертво, так скульптурнои все напудрено Луной!Но этот странный мир постиженлишь тем, кто сам иной всегда,и трепетен и неподвижени мертво-зыбок, как вода;кто, стили все капризно слив,постиг бесцельность созерцанья,усталость самолюбованья,и к невозможному порыв.
II. Rococo Gai
Когда душе изнеможеннойродное небо далеко,и дух мятется осужденный,лишь ты прекрасен изощренный,капризно-недоговоренный,безумно-странный Rococo.Ты вдруг кидаешь на колоннугирлянд массивных цепь… и вотона, бежавшая к балкону,свою надменную коронусклоняет ниц, к земному лону,потешной карлицей встает.Ты затаил в себе обидыот повседневности тупой,твой взор пресыщенно-слепойживят чудовищные виды,и вот твои кариатидырастут, как башни, над толпой.Твои кокетливые змеи,твои скульптурные цветы,твои орнаменты, трофеи,скачки, гримасы и затеи,отверженным всего милее.как бред изломанной мечты.Лишь ты небрежный и свободныйв своих обманах мудро-прав,загадочен, как мир подводныйс его переплетеньем трав;мятеж с условностью холоднойневозмутимо сочетав,лишь ты всевидящий провидишьв затейливости — забытье,ты цель лишь в сочетаньи видишь,равно увенчиваешь все,и все, венчая, ненавидишь,влача проклятие свое.Лишь ты коварный, вечно разныйвсе очертанья извратил;неутомимый, неотвязный,изысканный и безобразныйв один узор винтообразныйты все узоры закрутил.Лишь ты, своим бессильем сильный,ты, с прихотливостью герба,в бесстильности капризно-стильный,с твоей гримасою умильной,мне дорог, как цветок могильный,приосенивший все гроба.Лишь ты цветешь, не умирая,не знаешь слез, всегда грустя,скелет в гирлянды убирая,ты души, что лишились Рая,научишь изменять, шутя,научишь умирать, играя!