Стихотворения
Шрифт:
VIII.
В моем раю витают Духи света, в кружениях поющие огни, там нет любви и песни без ответа, желанные друг другу искони земной любви не ведают позора, пред пламенем не потупляют взора!IX.
Кто под моей, как ты, рожден звездою, тот не увидит в Духе Света зла; благословлю — и за его спиною два развернутся светлые крыла. Я дал земле, глумясь, свой образ ложный, меня постигнуть людям невозможно!X.
Мою печаль ты пил в лучах полночных, мой тайный лик провидел на кресте, искал в любви восторгов непорочных, служил невоплотимой красоте, ты был рожден (мои безумны дети!) с тоской волшебной по иной планете!XI.
Не верь земле! К пылающему трону коленопреклоненный припади, сорвем мы с Солнца светлую корону! Мой знак означен на твоей груди! Я — Первый Свет, я — первенец творенья, к земле всегда исполненный презренья!XII.
Я — осквернивший Розу Эмпирея и десять опрокинувший небес, я пал, кляня, стеня, и пламенея, но луч надежды в сердце не исчез,— чрез шесть веков я всякий раз свободен, срок близится, ты, рыцарь, мне угоден!XIII.
Мной наделен ты страшными дарами, ты мой избранник; я тебя люблю! Я — ураган, играющий мирами, я — змей свистящий в отческом Раю, я — на кресте разбойник вопиющий, я — брат Христа, в Раю предвечно-сущий!..»XIV.
Горят во мраке очи золотые. и знаю я, что мне спасенья нет. и только имя кроткое «Мария» уста спешат произнести в ответ; смешалось все и все вокруг поблекло, я вижу храм, цветут цветные стекла.XV.
Два Ангела направо и налево, меж них стезя воздушная из роз и благостно ступающая Дева… Гремит орган, дыханье занялось, пою я «Ave», голос странно-тонок, я — возвращенный матери ребенок.XVI.
И в этот миг забвенья и прощенья мне хочется шепнуть: «О, снизойди к его кресту, чтоб усладить мученья!» И жду я с тайным трепетом в груди, чтоб под Твоими кроткими глазами я изошел кровавыми слезами!XVII.
Я верую, когда во мраке грянет последний зов, последний день Суда, Твой кроткий взор один судить не станет, Ты все простишь, простившая тогда, в ту ночь, как Ты, склонясь ко злому древу. о, Ave! оправдала матерь Еву.XVIII.
Когда же душ погибших вереницы сойдут стенать к безжалостным кругам, в железный лес, где мучатся блудницы,— и Ты сойдешь к подземным берегам, чтоб в хоре грешниц с неослабной силой взывать немолчно: — «Господи, помилуй!»XIX.
На исповедь! Отныне все признанья, все помыслы, обеты, все мольбы — лишь страшный долг святого покаянья, лишь ожиданье громовой трубы. Заступница! Тебе Одной все видно, лишь пред Тобою плакать нам не стыдно!XX.
Мать, огради заблудших, тех, кто схвачен тоской безумной о былых веках, на чьей груди знак Дьявола означен, и черные стигматы на руках, кто помнит все и жаждет вновь, безумный, все возвратить в наш век пустой и шумный.XXI.
Верни наш век назад, к средневековью, иль нам верни протекшие века, за дар святой мы все заплатим кровью, с надеждою мы ждем в ночи. пока Ты не сойдешь, ключ райских врат вручая, с Крестом и Розой сердце обручая…XXII.
Я помню, вняв простым словам монаха, я пред Тобою пал, сожжен стыдом, я пал как раб, как рыцарь стал из праха, а надо мной вознесся Кельнский Дом, лучи играли в окнах голубые, был месяц май, Твой месяц был, Мария!XXIII.
И не напрасны были эти слезы, все эти взоры, брошенные вспять, мольбы и славословия в честь Розы и девственных созвучий благодать: Ave Maria, stabat dolorosa, columna ignis, stella, sancta rosa.XXIV.
Родные всюду проступили знаки, стал смутен гул, как от жужжанья пчел, забылось все, и тихо в полумраке мне дивный сон на сердце снизошел,— и все, что прежде, некогда случилось, передо мною вдруг разоблачилось.Песнь первая
Tu es regis speciosi
mater honestissima,
odor nardi preciosi
rosa suavissima.
I.
Два рыцаря, два друга и два брата к Святой Земле выходят на заре, идут в вечернем золоте заката и в утреннем холодном серебре,— покинув край родной, гостеприимный, уходят вдаль, поют святые гимны.II.
Незлобивы, доверчивы, как дети, они бредут чрез долы и леса, им чудится — идет меж ними Третий, и внятны им повсюду голоса, а в трудный миг, когда весь мир — загадка, им кажет путь железная перчатка.III.
Им верится, что лебедь Парсифаля готов над ними взмыть своим крылом, заводят речь о рыцаре Грааля, в безмолвьи строгом шествуют потом, и там, в лесу, где прыгают олени, склоняются с молитвой на колени.IV.
Невыразимо сладостны те миги, в них меж землей и небом грани нет! Видал ли ты порой в старинной книге двух рыцарей недвижный силуэт, в порыве несказанного обета, в предчувствии последнего ответа?Поделиться с друзьями: