Чтение онлайн

Как раз при волшебном появлении желе, или несколько раньше, Даша, сидя за столом, озабочено проговорила:

– Я просто ума не приложу, миленькая, откуда твой папа берет все это? Человек он, вроде, хороший… порядочный. Так, не из-под земли же? Мне кушать это прямо неловко. Кругом голод беспросветный… И странно как-то… Он так красиво говорит: уход, забота, де мол, б'oльшего стоят… Но я же по сочувствию человеческому… Ну, если б мучицы или крупы какой в благодарность, а тут… а ты еще капризничаешь. Все тебе не хочется. Извела отца совсем. Да еще такого золотого. Я все приглядеться не могу, он сам-то ест что-нибудь из этого? По-моему, и не притрагивается… С лица совсем спал...

Саша забеспокоилась, и это было ее первое активное чувство за время болезни. Она с нетерпением дождалась, пока он снова появится, постаралась сесть, обхватив колени, – вышло. В такой трудной позе и приступила к допросу:

– Вы где ходили? Вы уже ели?

Виконт тут же охотно и выразительно заговорил, но, по сути, произнес что-то маловразумительное:

– Парадные обеды, фриштыки, приемы, рауты, визиты – это так утомляет. Синьорина! Где меня носит – уму непостижимо. Я имею в виду, в том числе и свой собственный ум.

– Вы бываете в каких-то разных местаx? Но с какой-то же общей целью, да? Там еду продают?

– У вас, милая синьорина, не брезжит в голове представление о таких прелестных созданиях – иезуитах? Я вспоминаю их в последнее время часто и с умилением. Особо мил мне их девиз.

– А… что…

– Не стану его цитировать, не просите, синьорина.

Саша уже поняла: он просто радуется тому, что она способна вести беседу – вон какой у него довольный взгляд, на серьезный разговор его сейчас не развернуть – но продолжала настаивать:

– Но что же вы делаете под этим девизом?

–Скажу скромно: ваш покорный слуга вступил, и небезуспешно, в корпорацию негоциантов. Занятная среда – в этих делах можно запутать кого угодно. Но не меня! Жулик на жулике. Я нашел достойное место среди них. Иногда важно оказаться в позиции «Tertius guadens»[84].

Виконт уселся верхом на стуле, подперся двумя кулаками и прищуренными глазами смотрел на огонь в маленькой Дашиной буржуйке. Помолчал, потом спросил:

– Мы ведь с вами рыцари вечных категорий, мой славный сотоварищ, не правда ли? Так стоит ли придавать значение мелким проделкам, на которые толкает нас жизнь?

Он поглядел на нее, насторожившуюся, подмигнул и засмеялся.

– Вы шутите все это, да, Виконт?– захотелось убедиться Саше.

– Конечно.

ГЛАВА 15. НАСЛЕДСТВЕННАЯ ТИРАНКА

Даша с утра ушла на суточное дежурство. Лекарство, вода, что-то в тарелке под салфеткой – все это было оставлено Саше на расстоянии вытянутой руки. Можно и встать, осторожно сделать несколько шажков. Ее уже поднимали. Но она не встает. Так противно кружится голова, едва оторвешь ее от подушки. И потом… тогда в зеркале рискуешь увидеть бледное треугольное лицо со щеточкой волос надо лбом, торчащие ключицы и тонкие, беспомощные руки. Ясно, почему ее никто не любит, почему уходят все время от нее. Конечно, может, ее и жалеют, как больного котенка в подворотне, но тем более ,уходят, чтобы пожалеть, не видя. Когда перед тобой такое пугало с тонюсенькой шеей и слезящимися глазами-плошками, невозможно чувствовать ничего, кроме отвращения! Нарочно ей вчера ночную рубашку с кружевами надели, она точно знает, нарочно, чтобы не было так противно…

Саша, растравив себя, уже всхлипывая, стянула красивую нежно-голубую рубашечку и влезла в полосатую тельняшку, выменянную ею лично за пару расшитых рушников и скатерку еще на Украине. Саша припрятала ее до поры, чтобы в удобный момент угостить Виконта комичной морской сценкой.

Через каждую минуту ее переодевание прерывалось шмяканьем на подушку и немелодичным ревом в голос. Закончив, она вообще перестала шевелиться и уткнулась полными слез глазами в дверь.

Виконт, отряхивая капли весеннего дождя с волос, вошел в комнату. Скинув куртку, он посмотрел на Сашу и сказал:

– Добрый день. Что грустишь, Сашенька? Хочешь – спою?

Саша поспешно уничтожила следы слез. Он пел ей, она помнила, когда-то в детстве, во время игры, но сейчас предложение было неожиданным и пленительным.

Виконт прокрутил на руке куртку и негромко запел на итальянском языке что-то про cara Sandrina, balcone, chitarra, и canzone[85] .

Он пел шутливо, явно, подбирая на ходу слова. Но, хотя он просто сидел на табуретке, у ее изголовья, наклонившись вперед и сцепив руки между колен, было как-то понятно, что это серенада, и куртка, описавшая прихотливую дугу вокруг его локтя вначале, очевидно, играла роль плаща.

– Это, моя синьорина, – пустился он в объяснения, едва допев, – моментальный вольный перевод, мой, – он притворно потупился,– любимого нами обращения к Инезилье. Пушкина. Спроси меня, для чего было переводить? Потому что серенада – это, простите, Александр Сергеевич, все-таки, не Россия. Будем считать, что я обратился к истокам. Что ж тогда не Испания? А потому что испанского я до такой степени не знаю. Почему Сандрина, а не Инезилья? Это вообще нельзя назвать вопросом. И так ясно. И последнее, самое главное, – откуда взялся балкон вместо окна? Это – сугубо творческое: к окну– finestra в голову лезла рифма – minestra[86], а суп, согласись, более походит к застольной, чем к серенаде. В то время как к balcone нашлось вполне достойное созвучие canzone. Ну, развлек я тебя? Так улыбнись, Сашенька.

Развлечение? Слабо сказано! Все поклонники Маттиа Баттистини и Феличе Варези, вместе взятые, не восхищались своими кумирами больше, чем Саша – исполнителем и исполнением домодельной серенады. Она прошептала с мольбой:

– Еще! На итальянском. Настоящую итальянскую.

Он присвистнул:

– Для настоящей итальянской голос нужен. Я же, к прискорбию, не Карузо.

Виконт встал с табуретки и завершающим разговор жестом потрепал ее, как прежде, в детстве, по головке. Но Саша дернулась под его рукой, мгновенно представив, как неприятно ему прикасаться к этим колючкам, и уткнулась в ладони. Тут же их мягко отняли от лица, и убедительный голос потребовал:

– Смотри на меня Саша, не отводи взгляд.

Он гладил ее по крошечным волосикам на темени еще и еще, теперь уже не бегло, а долгими медленными движениями. В его глазах была самая неприкрытая жалость, но смешанная с такой нежностью и уверенностью ,что положение котенка, попавшего в облезлом виде из-под дождя в руки доброго человека, показалось Саше верхом уюта и счастья. Она не нашлась сказать ничего более подходящего, чем:

– Вы гораздо лучше, чем этот… Карузо. Пойте!

– Пожалеешь об этих словах ... Ладно, я попробую..Sotto voce[87], – он переменил позу, откинулся к стенке, забросив одну руку за голову, и потихоньку запел:

Pecch'e quanno me vide, te 'ngrife comm'a gatto?

Nenn'e', che t'aggio fatto, ca nun mme pu'o' ved'e?

Io t'aggio amato tanto E t'amo, e tu lo saie!

Io-о-о... te voglio bene assaie e tu, nun pienze a me!

Io te voglio bene assaie e tu nun pienze a me! [88]