Третья истина
Шрифт:
Саша, собравши все внимание, впивала звучание каждого слова. Раньше, когда он произносил что-то на итальянском, она улавливала общий смысл. Теперь лишь отдельные, похожие на французские, слова позволяли робко догадываться об их значении, да и то не наверняка. И все-таки, завораживающие звуки каким-то странным образом превращали ее из попавшего в передрягу котенка, правда, уже обласканного и вполне счастливого, в восхитительную «bella principessa»[89] далекого замка в мезонине. Саша взлетала на гребень и, с замиранием сердца, летела вниз: «te voglio bene assaie»! Так, покачиваясь на волнах выразительного, то глуховатого, с придыханием, то обволакивающе-бархатистого голоса Поля, сама не заметила, как провалилась в легкий сон. Проснулась, судя по тому, что он сидел в прежней позе, очень быстро. Она чувствовала себя отдохнувшей и преисполненной любви и благодарности. Но обниматься не потянулась, а довольно строго спросила:
– Почему я ничего не поняла в такой красоте?
– Все-таки понравилось? Это неаполитанский диалект. Я его сам с трудом понимаю.
– А переведите?
–Лет через пять переведет кто-нибудь, – он засмеялся, встал и снова тем же, завершающим разговор, жестом, потрепал ее головку. Стало совсем хорошо, но она не убавила строгости. Срочно, сейчас необходимо узнать, не мучает ли он себя, ухаживая за ней:
– Куда это вы все время ходите без меня? И под дождем?
– Под другими балконами я не пел и это главное. Довольно разговоров. Будешь есть.
– Через час или, может быть, через два... Лучше меня итальянскому учите.
Она устыдилась своих привычно-капризных, как всегда теперь при упоминании о еде, интонаций и просительно добавила:
– Не заставляйте, Поль. Я не «не хочу», я «не могу».
– Так, значит, без меня ни к чему не притронулась. Молодец, что тут можно сказать? Молодец.
Виконт снял салфетку с тарелки, под ней оказалось пюре.
– Без пререканий. Спорить со мной будешь? Может быть, драться? Нет шансов. Я сильнее, и одержим мыслью тебя накормить. Ни слова больше. Это я себе.
Саша и не пыталась ничего возразить на обойму коротких безапелляционных фраз. Как ни смешно, она действительно почувствовала, что отказываться и капризничать сейчас больше не сможет. Виконт поставил тарелку себе на колено (Даша обычно ставила ее на расстеленное на одеяле полотенчико) и, притянув Сашу, направил к ее рту ложку. Она машинально открыла рот, но ложка замерла в воздухе.
– Что я делаю? Холодное. Без молока. Так. Замашки холостяка. Прости, прикрой пока ротик. Две минуты.
Саша рассердилась на то, что не сообразила закрыть рот сама, и на противное слово.
– Зачем это вы так себя называете? Я не хочу, чтобы вы были «холостяк». Лучше скажите…
– «Вот, я привел тебе мачеху, прошу любить и жаловать!»– засмеялся в ее сторону от печи Виконт.
– Это что еще такое? Как вы можете? Вы думаете, какие вещи говорите? – она повалилась в подушки. Трудно было разобидеть ее после песен, но он сумел… – Не буду кушать никогда!
– Александрин, это же все несерьезно.
– Не говорите больше никогда, что вы мой отец! Какой из вас отец?
– Никакой...
– Вы же совсем на немного старше меня, лет на пять – семь. Вам рано про отцов говорить, вы – мой друг.
– Да-а. Уместнее задушевное «мой СТАРЫЙ друг». Поистрепался твой двадцатилетка на все тридцать.
– Кто поистрепался? Кто поистрепался? Вы откуда слова такие выдумываете? Я и разговаривать с вами после этого не хочу…
– «И держать тебя, старец, возле себя не стану, ступай в богадельню…»
– Это вы нарочно? Нарочно?
– Не будешь есть – продолжу.
– Буду, без фокусов. Оно само получается. Не буду больше дурить. Вот вам крест. Ей-богу.
– Александрин, твоими устами заглаголил Алексей. Перевоплотись, а то мое раболепие прозвучит диссонансом.
Виконт сегодня сам был явно расположен поиграть. Он подскочил к Саше с перекинутым через локоть полотенцем, заговорил с лакейскими интонациями, расписывая вкусовые качества пюре, от которого теперь поднимался ароматный пар. Тут же переменился и, изображая теперь заботливую итальянскую нянюшку, вторично приступил к Саше с ложкой: –Questo cucchiaio per la mia salute... Questo, per favore, in onore... di Leonardo da Vinci... Questo, in onore... di Raffaello Santi... L'appetito vien mangiando.[90]
После двух-трех ее успешных глотков, он заявил: «с меня достаточно», буквально подкинул ложку Саше, брякнул тарелку на тумбочку и превратился в самого себя, закинув ногу на ногу и опять откинувшись к стене.
– А я сразу поняла. Это почти как по-французски: L'app'etit vient en mangeant[91]. А еще что-то про Леонардо и Рафаэля.
– Именно. Я наблюдаю, не замедляйся. Когда поешь, подарю тебе что-то.
Надо ли говорить, что еда проскочила совсем не так трудно, как раньше. Забежавшая проведать больную Даша застала Сашу и Виконта, склонившимися над Сашиной рукой.
– А… это из чего? – выпытывала в этот момент Саша.
–Из старого золота, это итальянская работа. Но выполнено в египетском стиле, я ценю его... Следи: два параллельных кольца, вернее, по три четверти кольца, а между ними… следи, следи: пеликан, кошка, скарабеи, как кружево. Тонкая работа! Но такая техника, хотя ей и больше пяти тысяч лет, не свойственна настоящим египетским мастерам. Это филигрань, или как мы, русские, говорим, скань.
– А смотрится или не смотрится? И так высоко. Выше локтя! Так же не носят?
– Носили. Египетские жрцы, например. Поверни. Я сам еще не насмотрелся.
Даша заглянула сверху и тихо сказала:
– Такого, Павел Андреевич, подарка ей еще от вас не было. Это же не для маленькой… Не забава. А она и не понимает еще. Вон, какую сорочку переодела на полосатку!
– Да, действительно. Матросик. Я в подобном одеянии смахивал бы на беглого каторжника.
– Конечно, у вас – мускулы… А у меня – нет.
– О чем ты, собственно, сожалеешь – о внешности каторжника, или об отсутствии геркулесовой силы?
Даша тронула его за плечо:
– Я спросить у вас хотела, Павел Андреевич… Новое ей постелить можно?
– Это вы меня спрашиваете? Да, смените! Вы же в этом лучше разбираетесь. Что вы нерешительная такая, Даша?
– Это правда, сущая. Нерешительная я. Все могу сделать, на все сил хватает, только чтоб кто-то указал. Плохо, когда главного над тобой нет, чтобы его одного слушать. А так я у ста подружек спрошу, прежде чем дело самое малое решить. Был жив мой Вася, и все было просто. Он скажет, я сделаю. Хоть и не всегда ладно выходило, ну так что ж, тоже ведь живой человек. Я не роптала.