Третья истина
Шрифт:
– Если тебе отличная оценка, то и ей, хотя бы четыре надо, вот что Курнакова хотела сказать, – чуть шепелявя, заметила она.
Опять поднялся невообразимый шум. И вдруг разом стих.
В дверях, вытянувшись, стояла классная дама. Очевидно, она уже не первую минуту слушала, о чем говорят в классе.
– Это верно, Курнакова, что вы нагрубили учительнице? Позволили себе возмутительную выходку…
– Я не грубила, я просто сказала, что это нечестно ставить разные отметки за…
– Судить учителей – не ваше дело, Курнакова. Учительница была права.
– Нет! Вы не знаете, я объясню сейчас, только не перебивайте меня!
– Курнакова, вы, кажется, и мне пытаетесь грубить?
– Да нет!
– А еще хуже того, вы собрали вокруг себя других учениц и провоцировали настоящий бунт! Вы останетесь в гимназии до прихода вашей родственницы. За ней послано. Это же просто анархия! Ваши родители будут извещены! Можно простить все, но не смутьянство.
Таня давно уже каким-то сверхчутьем поняла, что у Лулу дома неладно, она с тревогой спросила:
– Шура, а эта тетя Софья твоя… она тебя очень накажет?
Лулу только отмахнулась. Ну, что сейчас объяснишь?
Зареванная Гусова, давно тихо пробравшаяся к своей парте, пожалуй, одна не участвовала в шумном обсуждении, а без остановки плакала, закрыв лицо рукавом. Маня насмешливо скривила полные губы:
– Гусова, не умирай понапрасну, тут посильнее твоих трагедии есть!
Но Лулу жаждала и дальше утешать и защищать несчастную Аню.
– Ты не понимаешь, как это обидно, когда несправедливо! Лучше ничего не говори!
Соня обижено пробормотала:
– Мы, может быть, лучше нее понимаем, что же весь свет знать должен?
– Успокойся, Аня,– добрым голосом сказала взявшая страдалицу под опеку Лулу, – не думай о несправедливости. Дело сделано, уже всем ясно, что произошло.
– В трети… в трети… пятерки не будет! Ни за что… Она же не исправила…
– Эх, о чем думает! Хотя бы на минуту от отметок своих оторвалась! Как будто не замечает, что в классе творится! Человек из-за тебя, фактически, страдает, из-за воя твоего дурацкого! – накинулась на Аню Женя.
– Кто-то из-за вредности своей страдает! Аньке тройка, так кому-то нужно, чтобы и Таточке снизили. – Это уже, взяв за руку Агаджанову, расхрабрилась Лиза Нечаева. Сама Агаджанова тоже не заставила себя ждать:
– Мученица Курнакова страдает за неправедно оскорбленную… До чего красиво, насолить хотела Таточке, завидует…
– А ты вообще замолчи сейчас же! – оторвалась Лулу от уговоров не расстраиваться и не бояться сурового деда, адресованных Ане.
– А чего я буду молчать? Испугала тоже!– отступила Роза к своей парте. – Ябеда!
– Попробуй, скажи опять то же самое! – стремительно направилась к ней Лулу.
– Большое дело, и повторю. – Агаджанова зашла за Тату с Лизой.
– Ну! – сжала Лулу кулаки.
И тут между ними стала Таня, побледневшая, но решительная:
– Никакая она не вредина и тем более, не ябеда, она себя под удар поставила! А тебе Лаврова, я так скажу: ты давно не самая непобедимая в классе. Так и знай! На твоем месте мне было бы стыдно такую пятерку получать! – Танины слова были встречены взрывом восклицаний.
– Умрешь, на ее месте не будешь!
– А ты сама – просто зубрила, вот и молчи!
– Смотрите, кто заговорил,– валаамова ослица!
Лулу оглянулась. Соня и Маня незаметно отошли. Гусова сидит, зажав руками голову. Мордасова хмуро молчит. Ничего! Лулу сейчас ответит этой лавровской компании, так ответит, что им жарко станет! Но Таня взяла Лулу под ручку и настойчиво потянула:
– Пошли, Шура. Они сами прекрасно понимают, что неправы, но, ни за что не признаются.
У «Шуры» сделалось тоскливо на душе. Впереди – встреча с Софьей Осиповной, потом, наверное, полетит новое письмо той в Раздольное… и понятно, в чьи руки это письмо попадет. И ведь, как всегда, невозможно предсказать, какие мерзкие, лживые и позорные гадости придумает Софья Осиповна, для описания сегодняшнего события. А Лулу даже на этот раз не сможет оправдаться…
– Таня, я лучше одна побуду возле окна, в коридоре… Ты завтракай, ладно? Я сейчас приду, только подумаю немного… – И Лулу поскорее убежала, не давая возможности Тане что-то возразить.
Вниз, вниз, на первый этаж, там есть в уголке маленькое оконце, оттуда виден кусочек улицы, прохожие. Лулу прижалась лбом к стеклу.
– Аля! А-ля!
– Это ты ко мне обращаешься?
Новенькая Юдина мило улыбнулась:
– Это твое любимое место? Я видела, ты уже тут как-то стояла. Не подсматривала, не сердись, случайно видела. Я же пока приглядываюсь, привыкаю… всюду хожу...
Лулу не особенно хотелось, чтобы кто-то нарушал ее размышления, но как прогонишь одинокого человека! Она повернулась к окну спиной, оперлась и скрестила ноги.
– Тебя как зовут, Еленой?
– Да, но так я не люблю, Я – Лёля!
Даже имя такое же дурацкое, как у нее! И так же это младенческое имя к ней прицепилось, видимо, на всю жизнь.
– Я вообще не люблю, как у всех. Слышала, я сейчас тебя сразу Алей назвала? Так оригинальнее, правда? Куда лучше, чем Шура, как тебя эта… Таня зовет. Это как-то по-простецки.
Честно говоря, Лулу совершенно не в восторге от «Али». Это ж Муртаева – «Аля»! Но новенькая разговорилась, видно по румянцу, что она преодолевает смущение, и Лулу раздумала возражать.
– Неважно, как называть… Ты откуда, из другой гимназии?
– Нет, мы приехали из Белокалитвинской. Там у отца что за практика? Негде развернуться. Он только по состоянию здоровья в тихом месте сидел. А потом в город перебрался, обосновался и нас перевез в подобающее место.
На Лулу слово «БЕЛОКАЛИТВИНСКАЯ» подействовало, как укол. Она вскинулась. Но нет, сразу она ничего такого спрашивать не будет. И не время… Впереди – Софья Осиповна.
– А кто твой отец?
– Ты не слыхала, он уже модным стал в городе, Юдин, адвокат! А эти девочки у вас такие неприятные!
– Кто? – насторожилась Лулу.
– С косами эта, армянка что ли, и рыжая такая с маленькими глазками!
– Нечаева! Да, для меня они тоже…
– Ну эта, Гусыня, тоже не подарок. Она тебе что, нравится, что ты ее защищаешь?
– При чем тут «нравится», «не нравится». А справедливость? Она выше всего. Я от несправедливости даже… даже Агаджанову бы защитила!