Чтение онлайн

— Дайте, пожалуйста, двести граммов свиного фарша.

Одноклассница внимательно наблюдала, а когда мама достала кошелек, чтобы расплатиться, приблизилась ко мне.

— Твоя мама красивая, но похожа на Юкимбу, — прошептала она мне на ухо и убежала.

Юкимбой звали главную героиню чрезвычайно популярной среди школьников книги с картинками, стоявшей на полке в углу класса. В других регионах Японии ее знали под именем Юки-онна, то есть Снежная женщина [10] . Никто не помнил, как и когда книга появилась в классе, но восторгу юных читателей вызывали в первую очередь иллюстрации, изображающие Юкимбу, а именно их большое количество и реалистичность, от которой кровь стыла в жилах. Книга, видимо, обладала загадочной притягательностью. Один мальчик увлеченно читал ее на перемене, а когда на уроке учительница произнесла слово «снег», он обмочился. Его тут же отвели в кабинет медсестры, чтобы сменить нижнее белье, а на следующей перемене он снова сидел стой же книгой в руках. Одноклассница, вероятно, имела в виду, что моя мать была очень бледной, двигалась неторопливо, никогда не смотрела людям в лицо, не произносила ни звука и никак не выражала эмоции, — мне же это никогда не казалось странным. Если мне становилось тоскливо, я просто подолгу стояла позади мамы и обнимала ее, пока та занималась вязанием. Мама любила вязать и шить и хорошо готовила. Я никогда не встречалась с бабушкой и дедушкой или другими родственниками по материнской линии, поэтому о мамином прошлом слышала только, что она выросла у моря, что ее родная мать умерла вскоре после родов и что она не ладила со своей мачехой.

Помню, весной мы часто вместе собирали полынь вдоль реки. Гуляли вдвоем, глядя на воду. Когда мама встречала знакомых, она много раз вежливо кланялась, пока они не пройдут мимо. Конечно, это была уловка, позволявшая избегать разговоров. Мы наблюдали за уткой с утятами, плавающими в реке, и за белой цаплей, стоящей посреди течения. На влажной насыпи оставались следы от наших ботинок, и мама часто оглядывалась, чтобы на них посмотреть, и тогда она сама походила на ребенка. Думаю, ей нравилось видеть, как земля принимает ее шаги и отвечает своими шагами. Придя домой, мы готовили данго [11] с полынью. Я старалась подражать движениям матери. Мы осторожно срывали листья полыни и кипятили в воде с содой. Я отвечала за то, чтобы измельчать листья пестиком, а мама замешивала тесто из рисовой муки, сахара и полыни, скатывала шарики и отправляла в пароварку. Через пятнадцать минут она стояла у пароварки, и я вместе с ней. Мама снимала крышку, мы вдыхали восхитительный теплый аромат, и обычно бесстрастное выражение на мамином лице слегка смягчалось.

Я была мечтательным ребенком. Например, однажды в воскресенье я дома, мама тоже, сидит за вязанием. Сегодня воскресенье, думаю я про себя. Затем приходит мысль, что где-то может быть еще одно воскресенье. Такое воскресенье, каким я его провела, и другое воскресенье. Оба — одно и то же воскресенье, и ни одно из них не является единственно правильным. Вероятно, будет существовать другой понедельник или другой вторник. Я размышляю о них. Думаю о среде, которую я провела по-другому, и о четверге, каким я могла бы его провести. О переулках, по которым не прошла, о пейзажах, которых не увидела, о песнях, которых не услышала. Я закрываю глаза. Слова, не произнесенные моей матерью. Голос мамы, который мне не слышен. Его уносит прочь ветер из другой пятницы или другой субботы. Или смывает дождь в другое воскресенье. Прижимаясь к маме, я представляю, как ее слова и голос каплями собираются на цветах космеи и листьях звездчатки, как они падают на жестяную крышу струями дождя, сверкают в водосточных желобах, стекают по трубе в реку и впадают в море.

Мама лишила меня всякой возможности участвовать в школьных мероприятиях, на которых предполагалось присутствие родителей.

— Отдай маме с папой, — говорила мне учительница, вручая очередную листовку с информацией о родительских собраниях, спортивных праздниках и классных дежурствах.

Мама каждый раз лишь качала головой, а мне оставалось только изобретать оправдания: «Мама простудилась», «Утром у мамы случился приступ эпилепсии», «Уехала в командировку», — в итоге классная руководительница начала сомневаться в существовании моих родителей. Однажды она все-таки прорвалась ко мне домой и, усевшись прямо на ступеньку в прихожей, добрых пятнадцать минут беседовала с мамой обо мне и моем поведении:

— Она серьезно относится к учебе, но редко поднимает руку и совсем не проявляет инициативу. Близких друзей, кажется, так и не завела, а пока весь класс на перемене играет, она…

Мать сидела с безучастным выражением лица и медленно кивала, двигая подбородком вверх-вниз, вверх-вниз. Поговорив сама с собой, классная руководительница удалилась, а в отчете о своем визите написала, что «родители согласились со всеми рекомендациями». Я же тщательно встряхнула подушку, на которой сидела учительница, чтобы от ее пятнадцатиминутного пребывания не осталось и следа, и убрала в шкаф.

В третьем классе средней школы у меня появилась одноклассница, которая никогда не разговаривала ни с кем из ребят. Она была миниатюрной девочкой и оценки получала ниже средних — впрочем, и я успеваемостью не блистала. В то время все школьники играли в баскетбол, и как-то на перемене ее тоже позвали на площадку, однако девочка ничего не ответила, лишь потупила взгляд, а ее обычно бесстрастное лицо стало пунцово-красным. Когда остальные вернулись с перерыва, разгоряченные после игры, нашли одноклассницу стоящей ровно на том же месте с опущенной головой.

Я всегда обращала внимание на то, как к ней относятся сверстники и учителя. Вероятно, эта девочка переживала примерно то же, что моя мать в детстве. И я наблюдала. Например, когда мы пели хором на уроке музыки, я заметила, что она только беззвучно открывает и закрывает рот. А еще, если на уроке японского языка учитель велел ей вслух читать текст, это заканчивалось восклицанием «Громче! Я вообще тебя не слышу!», или «Ты что, нарочно?», или «Пока не прочитаешь как следует, из класса никто не выйдет!», — а потом мы еще несколько минут слушали, как учитель ее отчитывает. Одноклассники, время от времени тяжело вздыхая, смотрели на ее хрупкий силуэт на фоне окна, за которым осыпались лепестки сакуры. На переменах я наблюдала, как она сидит за партой и читает книгу или делает вид, что любуется золотыми рыбками в аквариуме. На самом деле мы с ней не были особенно близки, но никогда и не ссорились. Тем не менее однажды мы всем классом смотрели фильм в актовом зале, и по дороге обратно в наш кабинет та девочка повернулась ко мне и начала тихо, едва слышно, делиться впечатлениями. Шедшая рядом одноклассница воскликнула:

— Ничего себе, Синдо заговорила! — Затем, повернувшись к другим ребятам, она закричала: — Вы только послушайте! Синдо разговаривает!

Когда вокруг собралась толпа, она начала подбадривать Синдо:

— Ну же, давай, скажи что-нибудь!

Я стояла и смотрела, как удаляется одинокая фигурка Синдо, и больше она со мной не заговаривала.

Дважды год в каждом классе моей школы выбирали старосту и его заместителя.

— Есть желающие? — спросила прежняя староста в начале второго семестра. — Если хотите кого-то предложить, поднимите руку.

В жарком летнем воздухе повисла тишина, но спустя минуту подняла руку ученица, которая пользовалась у всех непререкаемым авторитетом.

— Предлагаю в старосты Синдо, а ее заместителем — Ногаву.

Она выдвинула меня и всегда молчащую девочку. Ухмылка на лице одноклассницы ясно давала понять ее намерения. Я повернулась и взглянула на темнеющий на фоне окна силуэт Синдо, обрамленный белоснежными облаками. Раньше меня саму упрекали в молчаливости. Оно и понятно — для меня ведь нет разницы между беседой и молчанием. Я выработала тактику отвечать «ага» или «да, точно» на любой вопрос, считая неуместными всякие «Да ты что!» и «Правда? А потом?», но в тот день стало очевидно, что для всего класса мы с Синдо одного поля ягоды.

Наши фамилии написали на доске, других кандидатур никто не выдвигал, и повисла неловкая пауза. Затем классная руководительница, наблюдавшая за нами, подошла к доске и молча все стерла.

Поздней осенью того же года мы всем классом гуляли по побережью. Я и Синдо, немного отставая от других ребят, шли вдоль плавного изгиба моря. Одноклассницы кричали и смеялись, брызгая друг на друга водой, а учительница их отчитывала. Я задумалась, глядя на мелкий песок под ногами, и даже не заметила, как мы оказались рядом. Видимо, давление со стороны окружающих все-таки на мне отразилось. К тому времени я перестала разговаривать с одноклассниками, как и Синдо, шагавшая слева от меня. Месяц назад моя мама внезапно скончалась от потери крови из-за миомы матки. Она чистила фасоль на кухне и упала в обморок, а дома больше никого не было — я после школы пошла в гости к подруге, отец задержался на работе. Маму нашли на полу в луже крови, доставили в больницу, однако она умерла, так и не придя в сознание. Внезапно шум волн прорезал пронзительный, похожий на звон натянутой струны звук — одна девочка, вся мокрая от брызг, что-то кричала, а остальные ребята хлопали в ладоши и подбадривали ее. Песок впереди усеяли следы одноклассников насколько хватало глаз, поэтому наши с Синдо отпечатки тут же терялись среди прочих, словно их и не было. Все же я ждала, когда волны протянут свои влажные ладони и очистят песок передо мной, и, ступая в такт морскому гулу, чувствовала, что на душе становится легче.

Вдруг мне почудился какой-то невнятный звук, я огляделась. Слева по-прежнему шагала Синдо, она не поднимала головы, а я была намного выше ростом, поэтому не могла увидеть движения губ. Я никогда толком не слышала ее голоса, не верила, что звук исходит из ее горла, и приняла ее речь за шум волн, поющих перед сумерками. Девочка, окончательно утратившая голос, пением волн рассказала свою историю, отозвавшуюся в глубине моего сердца.

Вот что поведало море:

— Моя мать умерла, когда я была маленькой, и меня воспитывала мачеха. В соседнем доме жила одинокая пожилая женщина, я частенько ходила к ней в гости. Старушка спрашивала меня: «Почему ты молчишь?», однако, не услышав ответа, она не отвешивала мне пощечину и не кричала: «Не хочешь говорить? Тогда и есть тебе необязательно!» Старушка продолжала со мной разговаривать, хоть я и не произносила ни слова. Я отвечала ей в своем сердце. Она жила на деньги, которые присылал сын, и на небольшой заработок консьержки. Иногда мы вместе гуляли по берегу моря. Ходили босиком по песку, оставляя следы. То шагали только на пятках, то на носочках, то направляя ступни влево или вправо, чтобы получился какой-нибудь узор. Весной мы ходили к реке собирать полынь. Потом готовили данго с полынью. Мне, вечно голодной, показалось, что ничего вкуснее этих рисовых шариков я никогда в жизни не ела. Однажды старушка даже принесла данго с полынью ко мне домой. Мачеха поблагодарила ее, но как только закрыла за старушкой дверь, ее выражение лица и голос изменились, словно она сняла маску. «Какой кошмар…» — сказала она с кривой ухмылкой, открыв пакет с данго. Затем вздохнула и принялась объяснять: «Я тоже когда-то угощала эту женщину данго, но… Ты только посмотри. Она и стебли положила. Горько, даже есть невозможно. Должны быть только листья, сваренные в соде, а это что? Муку надо брать мелкую, не меньше двухсот граммов, и тесто вымешать как следует. Сахара тоже не хватает, нужна примерно столовая ложка…» Данго она тут же выбросила, но я запомнила все, что мачеха бормотала себе под нос. Меня поразило то, насколько хорошо она знала рецепт, ведь сама она данго с полынью никогда не готовила. Полгода спустя старушку нашли в ее квартире мертвой. Мне сказали — сердечный приступ. В последний раз, когда мы вместе гуляли у моря, на мне были новые кроссовки. Возможно, она что-то предчувствовала, хотя ей оставалось еще больше месяца, но старушка вдруг сказала: «По-моему, у тебя скоро день рождения» — и купила мне пару кроссовок, о которых я всегда мечтала. У мачехи попросить новую обувь я бы не смогла. Я переобулась прямо в магазине, взяла старушку за руку, и мы пошли к морю. Мое сердце замирало от радости. Я ступила на песок, и кроссовки оставили четкие, свежие следы. Мир запросто отбирает и щедро дает. Я шла, оглядываясь на свои следы. Смотрела, как над морем собираются пухлые облака. Мне хотелось гулять со старушкой вечно. А на следующее утро кроссовки пропали с полки для обуви, и пришлось снова надеть старые туфли.