Чтение онлайн

Орм улыбнулся, как всегда медоточиво, положил руку на плечо собеседника:

— Не дело нам, хёвдингам, затевать распри из-за двух горячих голов и ста марок серебра. Быть может, оно и к лучшему, что так вышло. Рагнвальд в последнее время стал многовато о себе думать, и я мало жалею об его смерти. Пусть пламя погребального костра озарит ему стезю в Чертоги Павших. А если Хаген всё же настаивает на сотне марок, то я готов…

— Это великодушно, — прервал его Хродгар, — но в том нет нужды, уверяю тебя. Долг уплачен.

— Как скажешь, — кивнул Орм, подводя итог разговору.

На тризну по человеку, которого называл побратимом, Орм даже не глянул. Это никому не показалось хорошим знаком. Особенно — Арнульфу Седому.

— Недоумки! Полудурки слюнявые!! Безмозглые ублюдки!!!

Арнульф расхаживал по комнате, кряхтел, кашлял и отхаркивал мокроту. Куда попало: на пол, на стены, себе на одежду. Всю бороду заплевал. Опирался на трость, поминутно хватаясь за поясницу. Задыхался от хвори и гнева. Горел в жару и ярости. Присесть бы, прилечь, перевести дух, но нет — продолжал ковылять, замахиваясь тростью на своих волчат.

Нет.

На своих волков.

Торкель стоял, вытянув руки по швам, покорно опустив голову. Хродгар заложил одну руку за пояс, а другой дёргал чуб — молодой вождь бросал вызов старому. Хаген же застыл, как глухой пень на лесосеке, скрестив руки на груди, глядя в никуда. Боролся с желанием закурить. Окно было закрыто, чадили факела и жировые лампады, и лишний дым не пошёл бы на пользу больному сэконунгу.

Арнульф слёг после праздника Торри. Его бросало то в жар, то в озноб, а по ночам душил жуткий кашель. Годы взяли-таки своё, и никто не мог бы поручиться, что Седой дотянет до дня Соммаркема. До дня, после которого табуны морских коней гнали на луг волн. Арнульф вёл себя, как упёртый осёл, как балованный ребёнок, не подпуская ни местных лекарей, ни даже Форни Гадюку, коему прежде верил. Не желал выказать слабость. Он, Седой Орёл, чьи крылья во время оно простирались надо всем Севером! Орёл, чей клёкот заставлял бородатых героев хмуриться, женщин — рыдать, а троллей в горах — трястись от страха! Вот и теперь, узнав о выходке своих подопечных, Арнульф разъярился, не в силах остаться в постели. Вызвал виновников в свои покои и крыл их отборной бранью.

— Вы хоть понимаете, что натворили?! — плевал словами морской король. — Ради говна, ради ста марок и своей, тьфу-тьфу, «чести», прикончили двух не худших бойцов — не только в нашем войске, но и во всех наших землях. Но это ладно. Случись такое во фьордах или ещё где — не беда. Но здесь! Мы в гостях. Вы забыли?! Забыли, недоноски!? Тьфу, тьфу… Теперь о другом. Вам, верно, невдомёк, но здесь любили Кьярваля. Он тут был местным героем. Киарвалл Дорх-Руад, вот как они его звали! И друзья у него тоже остались, и уж они-то не станут сидеть без дела. Не говоря о том, что Рагнвальд Рольфсон был правой рукой Орма Белого, и уж он-то сквитается, буде выпадет случай. Пусть вас не обманывает его милая улыбка. И добро, коли племянник ярла не станет мстить в грядущем походе! Что же вы…

— Достаточно, старик, — оборвал его Хродгар, вскидывая руки. — Ты не вполне справедливо нападаешь на нас с этими упрёками.

— Что? — горько улыбнулся Арнульф. — Как ты сказал?

— Как сказал, так и ещё скажу, — хмуро прогудел Хродгар. — Я не собираюсь выслушивать всё это дерьмо, потому что нет моей вины, как нет вины ни Хагена, ни тем паче Торкеля. Что нам было делать, вождь? Утереться? Ведомо тебе, что всё к тому шло. Так лучше раньше, чем позже! Волк секиры не уступит вепрю шлема, а Тур — Белому Змею. Мы бились не в королевских чертогах, не в храме и не там, где живут люди, а на шхерах, как положено. Ни в каких не в гостях. Сумарлиди ярлу нечего нам предъявить. Срать я хотел на сто марок, и Хаген, верно, тоже не шибко ценит серебро. Правой рукой Орма давно уже был Унферт Алмарец, и странно, что ты о том не знал. Я никогда не признаю какого-то племянника ярла выше себя! Минули те дни, когда он мог отдавать мне приказы. И, клянусь молотом Тэора, ни ты, ни сам Эрлинг Всеотец не заставят меня склониться перед ним. Колени не гнутся.

Помолчал, дёргая себя за чуб, и тихо добавил:

— Прости мне мою дерзость, Иварсон, но не мои слова.

Торкель проронил:

— Не гневайся на нас, Орлиный Волк. Жаль, что так вышло.

Арнульф лишь устало махнул рукой, отпуская юношей. Зашёлся в кашле. Потом бросил взгляд на Хагена. Буркнул сварливо:

— А ты что молчишь? Что слова не скажешь? Из-за тебя ведь…

«Экая забавная штука, — подумал Хаген. — Оживший идол. Боевое знамя. Со мной разговаривает боевое знамя. Расшитый кусок полотна. Изрядно потёртый, потрёпанный ветрами, полосканный морской водой. Что мне ему ответить? Что он — просто клок ткани на древке? Где же ты остался, милый дедушка Афи, не знавший хворей? Где же ты, гордый морской король, которому я присягал на верность? Где же вы, моя верность и моя присяга? Почему перстень на моём пальце не жмёт, не раскаляется добела, прожигая плоть? Когда же я перестал думать о тебе как о человеке, Арнульф Иварсон? Боевое знамя. Идол».

— А, ну да, — спохватился Седой, пряча взор, — это же ты. Чего от тебя ждать. Ты как орех, как твёрдая скорлупа, и не моим зубам тебя разгрызть. Старик, это верно…

Снова закашлялся, замахал руками — уйдите, мол, с глаз долой! Хродгар и Торкель покинули спальню, Хаген же неторопливо отошёл от окна, принялся раздувать огонь в жаровне, следя, чтобы шальные искры не разлетались по всей комнате. Затем смешал в котелке зелье из трав, мёда и вина, подогрел и долго отпаивал Арнульфа. Тот хотел было возразить. Хаген сказал:

— Даже не начинай, Седой. Сиди тихо, хоть раз в жизни. Хуже не будет, поверь. Может, ты и не нужен сам себе, но ты по-прежнему нужен нам. Ты нужен мне. Ты доживёшь до первого дня лета, и до второго, и до самой осени. Можешь проклинать меня самыми страшными проклятиями, можешь бить меня своей клюкой по башке, можешь хоть усраться и забрызгать меня дерьмом с ног до головы — но живи. Я всё стерплю. И за всё отвечу.

Арнульф Седой плакал — второй раз на памяти Хагена. Жалкое зрелище, нестерпимое для молодого викинга, но раз сказал — изволь держать ответ. А что было делать! Сам позвал старика в поход, сам заварил пиво — хлебай да не морщись.

Потом Арнульф отвернулся, обильно отхаркался, утёрся рукавом и произнёс твёрдо:

— Пока ты щипал за жопу родственницу ярла, бренчал на арфе да разил вепрей на шхерах, весенние ветра принесли нам вестей и гостей. Завтра будет большой совет. Я хочу, чтобы ты, Хродгар и наш чародей, охочий до падали, были там. Так что ты уж постарайся не вляпаться в очередную кучку. Хотя бы до завтра.

— И в этом я клянусь, — осклабился Хаген. — А то мы тут подуреем от безделья…

Олаф Падающий Молот прибыл не сам, а с человеком из народа эридов. Из народа, с которым собрались воевать люди Арнульфа Седого. Человек тот звался Брендах Чайный Куст и выглядел крепким, хоть и пожилым — не младше сорока, не старше полусотни зим. Чёрная с проседью борода торчала, словно толстый волчий хвост. Его костистое лицо было похоже на морду филина — крючковатый сизый нос, большие немигающие глаза под кустами седых бровей — распахнутые врата во мрак. Одет был в добротный шерстяной плащ с капюшоном, серый, как мышь, без вышивки, да и по узорам на чёрно-сером тартане килта трудно было сказать, кто он да откуда. Но местные кланялись ему в пояс и расступались, и шелестело за спиной: «Brendach drui, drui mor, seunadair glice!» [39] . Было заметно, что резной посох с белым и алым шнурами знаком жителям Гелтаса, и ни у кого не возникло бы мысли протянуть руку к заплечной котомке в поисках лёгкой поживы.

Ну, просто котомка была больно тощая.

Вскоре прибыл и другой гость, и уж ему-то путь уступали весьма прытко, хотя и без особой радости. Сидов здесь не любили, но побаивались. Особенно после известных событий. А что чужак явился из Эльгъяра, Страны Холмов, было ясно последнему дуралею. Если Брендах прибыл на остров, как положено, на кожаном курахе, то этот господин — прямо по воздуху. На колеснице, запряжённой тремя статными конями: белым, как снег, алым, как кровь на снегу, и чёрным, как ворон, пирующий на крови. Серебристый плащ мерцал на его плечах, коралловый венец поддерживал длинные светлые волосы — платина, не серебро. Короткая бородка обрамляла правильное лицо, в жемчужных глазах таился свет — холодный и недобрый. На вид — благородный муж средних лет; а сколько лет у него за плечами — никто не взялся бы судить. Никаких пожитков при нём и вовсе не оказалось, кроме посоха, увенчанного гранёным шаром горного хрусталя. Сойдя с колесницы у замковых врат, гость ударил посохом оземь, и повозка исчезла, как не бывало, вместе с тройкой прекрасных скакунов.