Чтение онлайн

после того, как днем приободряли своих сотрудников. Так поступило и

руководство Гослитиздата, которое сбежало, прихватив казну, не заплатив ни

гонораров авторам, ни зарплату служащим.

Как траурное платье, на всем ложилась сажа от сжигаемых документов,

черный пепел закрыл небо над городом. Мы решили не эвакуироваться. Что там

нас ждет? Если суждено умереть, все- таки это будет дома.

Когда началось третье наступление фашистов, населению решили отдать все

запасы муки. К складам приходили с мешками кандидаты в громилы. Эти были

с мукой. Их до некоторой степени удовлетворили, успокоили. Горе

слабосильным. Их выталкивали из очередей. Они уходили разбитые,

печальные, обреченные на голодную смерть. Мы тоже простояли несколько

дней в очередях, так ничего и не получив.

Власть разбежалась, некому было наводить порядок. Было странное

ощущение: ты предоставлен самому себе, над тобой никого нет, ты странно

волен, неопекаем. По улице Горького целыми стадами перегоняли исхудавший

скот, коровы жалобно мычали. Жаль было их, еще больше жаль было людей и,

не в последнюю очередь, жаль было себя. Потом появились патрули,

завешивание на ночь окон, дежурства на крышах, надолбы на окраинах,

оборонительные работы, обучение добровольцев; завели продовольственные

карточки, по которым первое время ничего не выдавали.

Голод. Помощь друга. Как меня принимали в Союз

писателей. Попытки опубликовать свои стихи

Я работал по заказам радио и различных издательств. Жена была тяжело

больна. Получаемых гонораров не хватало даже на квартплату и хлеб, дом

почти не отапливался. Мы сидели в пальто, укутанные в одеяла; днем — без

кипятка, вечером — без света, с руками, иззябшими от холода. Керосина нам не

выдавали, а свет все время отключали, так как то одна, то другая семья

пережигала лимит.

77

В марте 1942 года в сумерки шел я по улице Горького и чуть не упал на

Эренбурга, проходившего мимо. Он меня узнал и слегка отшатнулся. Вероятно,

мой вид его ужаснул — вид доходяги. Я еле двигался.

— Так нельзя, неразумно... — проговорил он. — Вы должны вступить в

Союз. Там дают литерные пайки... Иначе вы погибните. Приходите ко мне

завтра, я вам дам рекомендацию, слышите? Но нужно две. Найдете вторую?

— Конечно, — ответил я. Секция переводчиков рекомендовала меня в Союз

писателей еще в марте 1941 года. Но началась война, заседания президиума

прекратились, а документы куда-то увезли.

На следующий день, когда я вошел в его номер (жил он в гостинице

«Москва»), на меня так и пахнуло теплом. Подошел к письменному столу, а на

нем — чудные белые сухарики. Пахнет душистым табаком, он рассыпан по

всему сукну: «Ведь это золото, так рассыпать его...». Стряхнул табак к себе в

ладонь, высыпал в карман. Илья Григорьевич тут же нашел пустую коробку,

насыпал в нее табак, отдал мне. В этот день я был глубоко тронут его

человечностью, сдерживаемой добротой, которую дотоле в нем не подозревал.

И хотя его ждала спешная работа, он был само терпение. Написал мне

рекомендацию, осведомился, смогу ли писать гривуазные песенки для наших

передач на французском языке. Я обещал попробовать. Под конец, не совладав

с искушением, я взял один сухарик и тут же съел его. Он тотчас упаковал все

оставшиеся и отдал мне.

Ослабев от голода, весь день я лежал, а ночью, пересиливая

умопомрачительные боли в желудке, шел на работу. Работал выпускающим в

«Пионерской правде». Ходил, еле передвигая ноги, пошатываясь. Соображать

было трудно.

Как-то в типографии ко мне подошел выпускающий «Правды» и стал

уговаривать позвонить в «Красную звезду»: «Там выпускающий ищет

напарника. А уж как довольны будете! Там обеды отпускаются «генеральские».

На второе — жареный гусь или индейка, без отрыва талонов!».

В «Красной звезде» мне очень обрадовались, но когда заполнил анкету

сказали, что штатных единиц нет.

Я вспомнил об Илье Григорьевиче. Я знал, что он постоянный сотрудник

«Красной звезды». Ответ Эренбурга прозвучал похоронным звоном:

78

— Мысль о выпуске этой газеты вы должны отбросить. Ничего не выйдет.

Тогда я собрался с духом и обрисовал наше положение:

— Илья Григорьевич, дорогой, ведь мы погибаем... Мне тяжело говорить с

вами об этом, но понимаете... в самом начале месяца я потерял обеденную

карточку...

Весть о потере его ужаснула:

— Сейчас, как мне вас ни жаль, ничего не могу... Позвоните мне в начале

следующей недели, я с вами поделюсь, чем только смогу.

Через несколько дней он передал мне Большой пакет и повторил: «О

«Красной звезде» забудьте... Ничего не выйдет...».

Развернув дома пакет, мы увидели яства, о которых мечтать отвыкли. У меня

заныло в желудке, когда я вдохнул аромат, который источала роскошная

селедка. Мы пожирали глазами лоснящийся кусок балыка, лососину, так что,

глядя на них, я глотал слюнки. Там еще был круг копченой колбасы, свежей,

пахучей, и не помню уже всего того, что Было в свертке*.

Так мы дотянули до конца месяца, когда мне уже мучительно Было вставать

и плестись до трамвайной остановки. Мой организм был до того истощен, что

казалось, будто по венам вместе с вялой кровью течет сама смерть. А жить

хотелось! Выпускать газету в таком состоянии равносильно было

самоубийству, и я подал заявление об увольнении.