Чтение онлайн

Музыка перестала играть, танцующие сбежались на любопытное зрелище.

— Негодяй, эксплуататор! Ты на нас нажил состояние! Банда мошенников!

— бушевал Модильяни, которого уже почти вытолкнули в дверь. Некоторые из

его друзей пошли вслед, стараясь урезонить Либиона. Но тот оставался

непреклонным.

— Ничего! — огрызался Кислинг, — завтра, небось, позовешь нас, старый

хрыч, плут монпарнасский!

— Ступай, бродяга, на все четыре стороны, вон отсюда! — и Либион дал

Модильяни такого пинка, что тот, еле державшийся на ногах, растянулся во

весь рост.

Поэту было жаль Модильяни, жаль себя. «Лопнул стаканчик абсента», —

подумал он и вновь, как сирота, двинулся, не зная, к какому столику

присоединиться, где бы, не имея ни гроша, залить тоску, мигом заполнившую

все его существо.

А праздник продолжался. О скандале с Модильяни и Кислин- гом вскоре

забыли. Кто-то хриплым голосом затянул, и все подхватили модную здесь

мюнхенскую песенку:

Alle Fische schwimmen,

Alle Fische schwimmen,

Nut die Backfisch

Schwimmet nicht...*

* С немецкого: «Плавают все рыбки, Плавают все рыбки, Только жареная Не

плывет...». Здесь игра слов: die Backfisch — 1) жареная рыба, 2) девочка-

подросток.

88

СТИХИ

Из цикла «Постижения»

В ПАРИЖЕ

Нет у меня ни имени, ни отчества,

Среди чужих людей, в чужой стране,

Себя забыл я в горьком одиночестве.

Как холодно и неуютно мне!

В отеле грязном за холодным столиком

Сижу, гляжу на чуждый мне камин,

А в сердце ледяном и обезволенном

Читаю запись страшную: «Один».

И в маленьких стенах, стенами сдавленный,

Забыл, что счастье было. Навсегда!

И ты, единая любовь, расплавлена,

И от тебя ни пепла, ни следа.

Неотвратима горечь одиночества.

Я понял, сидя в четырех стенах,

Что у меня ни имени, ни отчества,

Ни радости, ни родины: всё — прах.

1913

89

СОН45

Мне снились степи кочевые

И разъяренная орда,

Кричали жены молодые,

В огне увидев города.

Взыграли коршуны на небе,

И зазвенели стремена.

Опять ты примешь страшный жребий,

Многострадальная страна!

Шеломы и щиты блеснули,

На лицах стариков — испуг.

По всей Руси сермяжной в гуле

Червонный загулял петух.

Мне стало душно. Выли жены

Под чингисхановой доской.

И вот, когда изнеможенный

Взирал я на татар с тоской,

Когда я плакал от бессилья,

Из слез моих, предсмертных слез,

Встал Странник, весь покрытый пылью:

— «Иду. Не бойся. Я — Христос».

1915

90

КАЖДЫЙ ДЕНЬ46

Пьеру ван дер Мееру де Вальхерну

I

Проигрался я в рулетку,

как последний черт,

и выпил за свое здоровье.

Не помню — сколько.

А знаю, что выпил.

Откуда ни возьмись, предо мною кто-то стал,

Кто-то сказал мне:

— «Ты — нищий!»

А другой, с ним шедший:

— «Ты — пьяница!»

Почему же я почувствовал,

что они сказали правду?

Почему же меня хлестнула

правда их, как бич?

почему они ко мне пристали?

Выпил ведь я — не они!

Нищий ведь я — не они!

Почему же

я заплакал,

как слабая нервная женщина,

брошенная в грязном переулке.

II

Жизнь моя сложилась грустно.

Все мне безразлично днем.

Была бы тоска, душевная тоска,

но нет ее, а только скука.

Безнадежная паутина скуки.

Ничто мою душу не трогает,

91

и есть ли она вообще?

Сердце мое так спокойно,

словно оно никогда и не билось.

Покой и тишина.

Но вот наступает томительный вечер.

На улицах фонарщики длинным шестом

зацепляют реверберы*.

Это время, когда я вхожу в надоевший кабак,

где лица — те же маски,

где лживы движенья и смех,

где сигарные дымы

возносятся вверх,

паруса собирают...

Все вижу в неверном свете.

Так сижу весь вечер напролет

И тяну бокал за бокалом, с абсентом мешая вино и коньяк:

Все примет медвежье нутро.

Тогда приходит тоска,

застилает глаза,

озираясь пугливо по всем сторонам,

как тихая девушка,

выросшая из туманов,

принимает образ невесты моей,

где-то оставленной мною очень давно.

Сердце щемит тоска,

Не отпускает меня.

И нет ей, нет ей конца.

III

В поздний час запирают кабаки.

Над моей головой

нет крыши, а есть только небо.

* Отражатели.

92

А дружки тебя тянут

на рынок центральный

в ночное кафе.

Это место ночного веселья.

Так всю ночь до утра,

каждый день...

А утро,

отягощенное облаком серым,

налегает над городом,

измученным любовью и голодом.

У паперти церкви Святого Евстахия

спотыкаюсь о труп

распластавшийся женщины.