Чтение онлайн

Информация не сразу дошла до моего перегруженного событиями мозга. Я, было, собрался задать второй, ничего не значащий вопрос, когда до меня всё же дошло, кто попал ко мне в плен. Не кто иной, как будущий премьер-министр Великобритании, Уинстон Черчилль.

Его длинное имя ввело меня в заблуждение, и я не сразу понял, кто стоит сейчас передо мной, в изорванной и грязной полевой форме, с пробковым, заляпанным жёлтой грязью, шлемом на голове. Пухлогубый юноша, с блекло-голубыми умными глазами, без страха и ненужного бахвальства смотрел на меня.

Так вот ты какой, островной олень, идеолог антикоммунизма и один из самых знаменитых, да пожалуй и лучших, представителей англосаксов. Один и без оружия, какая досада, безо всякой бравады. Эмоции нахлынули на меня, сказалась тяжёлая ночь и, ещё более тяжёлый, день.

— Гхрр, ха, ха, ха. Я запрокинул голову к небу и во всю мощь своих лёгких рассмеялся. Я не смеялся, я истерично рыдал. Слёзы текли по моему лицу, а я всё никак не мог остановиться. Черчилль стоял в шоке, не в силах понять, что со мной происходит.

Я же пребывал в прострации, впервые меня коснулась своим крылом великая история. Я как будто почувствовал её лёгкую поступь. Вот сейчас я смогу изменить её ход, вот сейчас, и моя рука потянулась к пистолетной кобуре, медленно вытаскивая из неё маузер.

Одновременно с этим, на моё заплаканное, от вызванных истеричным смехом слёз, лицо наползла, я сам это почувствовал, абсолютно зловещая улыбка. Сейчас я отомщу за всё, хотя за что, я и сам не знал.

Черчилль побледнел, судорожно дернулся, пытаясь принять правильное решение и убежать, но оглянувшись вокруг, понял, что это бесполезно и, подавив свой порыв, остался стоять, гордо глядя на меня.

— Ёшки-матрёшки. Ба… какие люди, и не в Голливуде, премьер-министр и прямо ко мне в гости, — проговорил я, утирая слёзы смеха рукою, с зажатым в ней маузером, и нажал на курок. Выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба, пуля ушла ввысь, вспугнув парочку грифов, наблюдающих за брошенными тут и там трупами людей, которых ещё не успели захоронить.

Мои телохранители удивлённо повернулись а, увидев живого пленника, удивились ещё больше. Эх, добрый я чересчур… Рука не поднялась пристрелить молодого Уинстона Черчилля. Слабак я… Один выстрел, и ход истории повернул бы совсем в другую сторону.

«Эффект бабочки» имел бы место. Хотя, я уже столько наворотил, какая там бабочка, здесь уже стадо слонов бегало туда-сюда, и ничего особого не произошло.

Негритянки, как были, так и остались некрасивыми и чёрными, так же, как и всё остальное. Антарктида не растаяла, пингвины не стали управлять своими домашними животными Хомо Инсапиенс, да и государства были теми же самыми, в тех же границах, и с теми же названиями. А может, я в параллельной реальности? Но что-то не похоже.

Так что, эффект бабочки сильно преувеличен фантастами. Но вернёмся к нашим Черчиллям. Тот по-прежнему стоял, ни жив, ни мёртв, и ждал своей участи. Ну, уж в чём, а в храбрости ему не откажешь. Англичанин, от кончика носа до кожаных ботинок. Следовало подумать, что с ним делать дальше.

— Вижу, в чёрные сети попала белая рыба. И на что может рассчитывать чёрный рыбак?

Черчилль молчал.

— Не понял он аллегории или сделал вид, что не понял. Вот и я о том же, — на ломаном английском констатировал я, — рыба, она и в Африке рыба, молчит и всё.

— Прекратите меня оскорблять, — наконец отмер Черчилль, — это не достойно короля, коим вы, несомненно, себя считаете.

— Естественно, считаю, но я же дикарь, негр, да ещё и не признанный король непризнанного государства, а потому, могу делать, что хочу. Хочу, воюю, хочу, в носу ковыряю, хочу… впрочем, это к делу не относится. Собственно, а что вы… тут делаете?

— Я командир первого эскадрона двадцать первого Уланского полка, — терпеливо повторил Черчилль, словно маленькому ребёнку.

— Это я уже слышал, любезный, — отмахнулся я от него, — насколько я знаю, вы военный журналист, блеснул я отрывочными познаниями его биографии.

— Откуда вы знаете, что я был военным журналистом? Сейчас я офицер двадцать первого Уланского полка.

— Да достал ты уже своим двадцать первым, да ещё и Уланским, кавалерист безлошадный, где твоя сабля? Где твой маузер? Где твой полк? Там? — и мой палец уткнулся в пески за его спиной, — валяется в полном составе и гниёт. Что ты тут забыл англичанин, это что, твоя страна? Что вы сюда все лезете, тут мёдом намазано, что ли? Сомневаюсь!

— Я тут хозяин, это моя земля, ну или будет моей, — оговорился я. — Я чёрный король, а стану царём, а если вы не будете мне мешать, то и императором Африки. Но вы, конечно, будете мешать мне. Травить меня, подсылать убийц, насылать полчища «левых» идиотов с Востока, пообещав им мои несметные богатства, рабов и женщин, чёрных и безобразных.

— Но вот, хрен вам! — мой огромный кулак сложился во внушительный кукиш, который я поднёс к его лицу, уставившись прямо в глаза. Мои зрачки соединились с его зрачками и, плеснув полную пригоршню ярости в его глаза, я тут же отстранился и убрал свою руку.

— Ничего у вас не получится! Ты потом поймёшь, почему. Моё правило простое: не верь, не бойся, не проси. А вам я не верю и никогда не поверю. Слова ваши лживы, намерения — обман, а обещания — сплошной туман, висящий над вашей Темзой.

— Ладно, что с тобой разговаривать. Молодой ты ещё. Тебе ещё расти и расти до премьера своей страны. Береги свою шкуру, она тебе ещё пригодится, а мне без надобности, боюсь, я не доживу до этого момента. Ну да ладно. За тебя выкуп хоть будет?

— Будет, но моя семья бедна.

— Неужели? Ты же из дворянской семьи. Из этих, как их, сигаретные герцоги, вроде, как же они там назывались. А… Мальборо! Герцог Мальборо, вот ты кто!

— Я не интересен своим родителям, но, безусловно, они соберут необходимую сумму, а кроме этого, им поможет правительство Британской империи.

— Ну-ну, сколько за тебя назначить выкуп, я в нынешних ценах не разбираюсь. Скажем сотню тысяч фунтов стерлингов?!

— Что? Нет? — заметив по ошарашенному виду Черчилля, что сумма неподъёмна для него. — Тогда десять тысяч?! Опять нет! Экий ты бедный, что теперь, за тебя ломаный фартинг просить?

Черчилль нахмурился и произнёс.

— Я готов выкупить себя сам, но мне надо для этого выехать в Англию, и я, клянусь своей честью, выплачу вам тысячу фунтов, больше мне не собрать.

— Вы, несомненно, далеко пойдете, и я пророчу вам блестящую политическую карьеру. Но дело, видите ли, в том, дорогой лорд — храброе сердце и тощий карман.

— Дело в том, что политика — это грязное дело, а человек, который делает в политике блестящую карьеру, априори, не может быть честным. Я вам не верю, молодой человек. А слово чести для англосакса, всё равно, как грязный, вонючий платок, который он готов выкинуть в ту же секунду, как только он покроется пылью и грязью.